the revelations of Mike Wheeler

      Разговор будет не в лоб о чувствах, это решено твёрдо, но Майк всё равно берёт коробочку с письмом. Потому что, знаете, все эти разговоры словами через рот действительно не его сильная сторона, и если что-то пойдёт совсем не так, то он просто оставит где-нибудь в квартире Уилла своё изложение, чтобы снова обезопасить себя. Это не трусость, нет, совсем нет.       Он звонит Байерсу и говорит, что ему нужно в Нью-Йорк, посмотреть, есть ли там издательства, которые ему приглянутся, по возможности подать туда примеры своих работ, так как он хотел бы переехать туда в следующем году, поэтому, Уилл, можно мне пожить у тебя пару дней, пожалуйста? Хитрый Уилер знает, что не услышит отказа, но он не знает, как сможет провести эту пару дней в квартире с человеком, которого ему хочется трогать, на которого хочется смотреть просто каждую секунду… Будучи наедине, возможности быть не настолько очевидным уже не будет.       Тревожный мозг подкидывает все варианты развития событий. Вдруг этот Карлтон уже подсуетился и переехал к Уиллу? Нет, наверное, тогда тот не согласился бы так легко пустить Майка к себе. Вдруг Уилл вообще не захочет разговаривать? Это возможный вариант, но Майк уж постарается как-нибудь сделать так, чтобы хоть какой-то диалог состоялся непринуждённо, без «нам надо серьёзно поговорить», потому что, Боже, он не думает, что выдержит ещё хоть какое-либо давление.

***

      В Нью-Йорке начало весны. Здесь чуть теплее, чем в Хоукинсе, и теплее, чем в Иллинойсе, где учится Майк, поэтому на лбу у него выступает испарина, пока он добирается до квартиры Уилла; приходится снять шарф и расстегнуть куртку, отросшие волосы растрёпываются, и теперь он выглядит слегка помятым и запыхавшимся. Всё нужное он уместил в сумку, которая вышла достаточно лёгкой, и много места он не займёт, – а как же хотелось занять всё место в доме и в сердце Уилла, – так что в пятницу вечером Майк уже здесь, собирается с духом и стучит в дверь три раза. Через несколько секунд раздаются торопливые шаги, замок щёлкает, дверь открывается с тихим скрипом.       Они не виделись всего чуть больше двух месяцев, но Уилер ощущает их как год. Сейчас он видит на пороге Уилла, снова как будто бы ещё больше похорошевшего (кажется, теперь Майк – тот, кто видит всё в розовом свете), и улыбается ему как абсолютный идиот.       – Хэй.       – Хэй, – отвечает Уилл, улыбаясь мягко и сдержанно, и отходит чуть в сторону. – Проходи. Выглядишь… потрёпано, – он тихо посмеивается и смотрит на наспех завязанные в низкий небольшой хвост ещё больше кудрявящиеся от уличной влаги волосы Майка, заметно задерживая на них взгляд. – Дорога далась тяжело?       – Есть немного, тут непривычно… оживлённо, – Уилер фыркает и шагает в квартиру, сразу же сбрасывая верхнюю одежду и облегчённо вздыхая. – И жарко. Боже, ты бы хоть предупредил, что у вас тут так жарко!       – Ну уж извини, я как-то не интересовался погодой в Иллинойсе, чтобы понимать разницу! – снова смеётся Уилл и проводит Майка в гостиную, садясь на небольшой диван и потирая ладони о домашние штаны. – Ты всё-таки отращиваешь волосы? Классно.       По упавшему на диван усталому уилеровскому телу пробегает приятная дрожь. Уиллу нравится. Теперь отращивание волос станет идеей фикс.       – Да, просто в этом году нет времени сходить в парикмахерскую, – и это отчасти шутка, отчасти правда. Волосы он может завязать в хвост или даже обруч надеть, пусть его сосед по комнате и считает это девчачьим, а вот сегодняшний приезд, в отличии от визита к парикмахеру, отложить было никак нельзя. – У тебя тут… уютно, – Майк окидывает глазами пространство перед ним и по бокам, а потом добавляет с нежностью: – По-уилловски.       – По-уилловски? – Байерс вскидывает бровь в смеси удивления и непонимания.       – Ну да… Ты разве не замечал, что у каждого есть свои черты вообще во всём?       – С твоей стороны сказать это было так… по-майковски, – парень звонко смеётся и поворачивается чуть боком, укладывая согнутую руку на спинку дивана и опуская голову на неё. Он больше не чувствует себя настолько странно наедине с Майком, как иногда было в школьные годы, поэтому даёт себе искать больше контакта с ним, позволяет себе быть более расслабленным и домашним.       И вот они наедине, по-настоящему наедине, впервые за очень долгое время, и Уилл ловит что-то изменившееся в воздухе между ними. Он не может превратить это ощущение в слова, пока не видит нечто в глазах Майка.       Ох.       Так вот в чём дело.       Кажется, они действительно поменялись местами.       Взгляд Майка буквально искрит нежностью, очарованностью, его карие глаза будто ловят каждое микродвижение Уилла, впитывают каждую самую маленькую деталь, касающуюся него. Уилл вспоминает, как на ночёвках с замиранием сердца считал веснушки на лице спящего Майка, только бы подольше посмотреть на него; как распознавал его предпосылки к любой эмоции и иногда мог заранее предотвратить очередной взрыв темпераментного Уилера, потому что следил за каждым его жестом; как оставался в тягучем и липком ощущении непонимания в те моменты, когда Майк становился слишком напряжённым или слишком расфокусированным рядом с ним, потому что малыш Байерс слишком быстро понял, что не нужно тешить себя надеждами насчёт ответа на свои ещё формирующиеся в нечто большее тогда чувства.       И вот они сидят на диване, обоим уже за двадцать, и Уилл Байерс понимает, что хочет провалиться сейчас сквозь землю, ведь он, кажется, снова видит (то, что всё ещё хочет) не то, что есть на самом деле. Его лучший друг просто соскучился, вот и всё.       – У меня что-то на лице? – он улыбается слегка, потому что ему жизненно необходимо спрятаться от этого взгляда напротив, и Майк… чёрт возьми, да он даже не смущается и не отворачивается, только растягивает губы и фыркает:       – Да. Щетина.       Его только что поймали с поличным за тем, что он пялится, а он что, совсем этого не понял? Что вообще произошло с ним за последние полгода?       – Оу, да, и правда, – Уилл проводит ладонью по подбородку и вздыхает. – Сегодня не нужно было особо ничего делать, поэтому я даже не брился… У тебя, кстати, тоже щетина, – он фыркает и снова кладёт голову набок, чуть прикрывая глаза. Правильно, вот так, виду подавать уж точно нельзя.       – Я слишком торопился на самолёт, так что… о, да, мне бы в душ у тебя попроситься, – искорки в глазах Уилера немного угасают, и это радует. Надо думать о Карлтоне, о своём парне, которого Уилл должен…       – Конечно. Можешь прямо сейчас сходить и заодно разобрать вещи, я пока приготовлю ужин, – Уилл цепляется за озабоченность насущными делами, находя в них спасение от раздумий, потому что, честное слово, он слишком много думал и слишком многого ждал за все эти годы, слишком большое значение придавал каждому взгляду, слову и прикосновению. Сейчас он счастлив. Больше никаких мыслей в его голове быть не должно.

***

      Майк возвращается примерно через пятнадцать минут, влекомый приятным запахом и звуками музыки из кухни, и видит Уилла у плиты, пританцовывающего, мычащего в такт Damn I Wish I Was Your Lover Софи Хоукинс и помешивающего что-то на сковородке.       Damn, I wish I was your lover       I'll rock you 'til the daylight comes       Make sure you are smilin' and warm       (Чёрт, я бы хотела быть твоей любимой       Я буду укачивать тебя до самой зари       Буду следить, чтобы тебе было хорошо и тепло)       «Чёрт, я бы хотел быть твоим любимым,» – окаменевший в дверях Майк беззвучно шевелит губами, повторяя слова припева, и думает: «Да, именно этого я бы и хотел.»       В душе он просто не мог перестать думать о том, что всё вокруг него, каждая маленькая деталь, – это Уилл. Всё здесь пропитано его присутствием, и это ощущается как горячий глинтвейн по глотке – согревающе, пряно, обжигающе, но в то же время удушливо.       Потому что в ванной две зубных щётки. Два полотенца рядом. Везде эти чёртовы следы присутствия ещё одного человека, не его, и Уилеру в какой-то момент становится невыносимо смотреть на них, стоя под бьющими каплями горячей воды. Он выходит, переодевается в домашнюю одежду, растрёпывая чуть влажные волосы, которые как раз за последние пару месяцев начали слегка спадать на плечи, и выходит в коридор, где висят куртка и шарф Уилла рядом с его. Сердце бешено бьётся от нахлынувшего адреналина, потому что Майк просто подходит к вещам в неконтролируемом порыве, чтобы уткнуться лицом в мягкий байерсов шарф и постыдно вдохнуть такой родной, не меняющийся со временем запах, который он узнал бы из тысяч других; Боже, только бы он не вышел сейчас из кухни… Но за шипением еды на сковороде и играющей музыкой Уилл, кажется, ничего не подозревает.       Free your mind and you won't feel ashamed       (Освободи свой разум, и ты не будешь стыдиться)       Ему понадобилось так много времени, чтобы хоть немного освободиться от своего стыда и страхов. Они запечатлены на тех кусочках бумаги, что лежат на дне сумки. Сейчас хочется просто подойти, обвить руками талию Байерса, прижаться к нему со спины, примостить острый подбородок у него на плече и, между делом, так, как будто это уже давно привычно, спросить: «Вкусно пахнет, что это?» Это было бы совершенно по-дружески. Так делают друзья. Смотрят на губы друг друга, обнимаются дольше, чем обычно, держатся за руку, смотрят фильмы в обнимку, целуются в щёку. Девушкам можно, почему Уилеру нельзя?       Shucks, for me there is no other       You're the only shoe that fits       I can't imagine I'll grow out of it       Damn, I wish I was your lover       (Чушь, для меня нет никого другого       Ты единственная туфелька, которая мне подходит       Я не могу представить, что вырасту из неё       Чёрт, я бы хотела быть твоей любимой)       Уилл понял, что эта песня не отпустит его с тех пор, как он услышал её год назад в каком-то кафе, куда заходил перекусить после учёбы. Он не вслушивался сначала в привычный попсовый мотив, но после фразы в припеве, при которой в его голове возник образ одного-единственного человека, поставил себе задачу найти её, и это было одним из лучших решений.       Мелодия не ощущалась печальной, и это подкупило – можно было слушать её фоном и не погружаться в свои мысли, и Уилл первый месяц делал под неё всё: рисовал, готовил, прибирался, делал домашнее задание и иногда просто лежал, отдыхая после загруженного дня. Конечно же, слова засели в голову, буквально въелись, как и трепетно любимая Should I Stay Or Should I Go, и она стала той самой песней, с которой началась официальная эра любви Байерса к поп музыке девяностых. Хоть Джонатан и прививал ему вкус к более роковому звучанию, – что ж, Nirvana пришлась ему вполне по душе, – но, в силу разномастного окружения с диаметрально противоположными вкусами от человека к человеку, Уилл слушал всё подряд и выбирал для себя то, что нравилось ему по звучанию или смыслу текста. Музыка с детства была неотъемлемой частью, сопровождавшей его и в самые тяжёлые, и в самые прекрасные моменты жизни.       Несмотря на появление в его жизни Карлтона, голос Софи Хоукинс (возможно, её фамилия звучала как название его родного и любимого города, и это было ещё одной причиной) всё время повторял в его голове: «You’re the only shoe that fits, I can’t imagine I’ll grow out of it.» Нет, Уилл уже вырос из этой туфельки. Пора бы уже Золушке найти ту, которая подойдёт ему теперь. Обувь ведь не может расти вместе с человеком, разве не так?       For me there is no other…       Мягкие шаги сзади стали слышны только тогда, когда совсем приблизились.       Free your mind…       Тёплые ладони ложатся на талию аккуратно, без лишней интимности. Чужая грудь прикасается к спине. Тёмные влажные волосы щекочут шею. Длинные пальцы чуть сжимаются и с еле заметным подрагиванием скользят вверх и вниз через ткань футболки. Запах геля для душа бьёт в нос мягкой волной. Жар тела сзади окутывает и ощущается сильнее, чем жар включенной плиты.       Damn, I wish I was your lover…       – Пахнет очень вкусно. Что готовишь? – голос Майка прозвучал практически вплотную к уху, так небрежно, без тени соблазнительности.       Уилл вздрагивает всем телом. Что. За. Чёрт.       – Э-это паста… Ты уже освежился? – он честно старается звучать так, как будто не происходит ничего необычного, но оно, вообще-то, очень даже происходит. Майк Уилер сейчас стоит сзади него, держит за талию, наклоняется через плечо и заглядывает в сковороду. Так, как будто они сто раз до этого уже так делали. Так, как будто это не он разглядывал Уилла с блаженным выражением лица около получаса назад. Его тон непринуждённый, нет перехода границ, и всё это выглядит так… по-дружески. Показалось. Значит, ему показалось.       – Да, спасибо за потраченную воду. Я бы взял у тебя рецептик, а то, знаешь, в следующем году мне тоже нужно будет жить одному и научиться готовить нормально, а не греть замороженную лазанью, – Майк тихо посмеивается и отстраняется от Уилла, который даже не замечает,что отклоняется чуть назад, ища исчезнувшее тепло чужого тела, хотя его никто не тянет. Ещё бы, ведь у Уилера сейчас на хоть какое-либо ещё действие сил не осталось; кажется, сейчас у него вообще начнётся какой-то припадок – руки дрожат так, будто он только что тысячу отжиманий сделал. Ладони жжёт, грудь тоже, голос чудом держится, чтобы не скакать панически от писка до осиплости, как и сам Майк с трудом держится, чтобы выглядеть всё так же непринуждённо. Он это сделал. Он, блять, это сделал.       Возможно, он не решился бы, снова бы струсил или посчитал это чем-то, что делать нельзя, но слова из этой грёбаной песни били по нему так, что не было иного желания, кроме как сдаться перед своими порывами.       Тепло Уилла, очертания его тела въелись под кожу и угнездились там, из-за чего пальцы приятно покалывало. Какое же усилие он сделал сейчас, чтобы прервать этот контакт… Намного большее, чем то, которое потребовалось для того, чтобы заставить своё тело двигаться и голос звучать именно на той грани, которая не означала ничего, кроме «я соскучился по тебе, мой лучший друг Уилл!», потому что эту грань так сразу переходить было всё ещё страшно. Майк не знал, что произошло бы, будь он более откровенным в касаниях и тоне голоса в этот момент, и знать не хотел, потому что был уверен – ничего хорошего.       – Да, умение готовить тебе точно пригодится, – из-за полыхающих щёк и еле сдерживаемой улыбки, которая, несмотря на все усилия, всё же растягивала губы, Уилл не мог повернуться и выдать свою радость от того, что чуть ли не впервые за все эти годы Майк коснулся его не привычным образом, как то приветственные или прощальные объятия или похлопывания по плечу, а… вот так. Более интимно – и нет, не в том смысле, в котором Уилл так отчаянно хотел этого раньше, а в том, которое грело душу и тело, заставляло улыбаться, чувствовать себя будто парящим над землёй. Подумать только, для этого всего-то нужно было подождать несколько лет и пару недель повести себя так же, как Майк тогда после их отъезда в Калифорнию! – Садись, я уже почти закончил. Ох, да, можешь взять сок или колу в холодильнике… Или, может, чай? – младший Байерс буквально порхал по кухне, доставая столовые приборы и раскладывая их на небольшом столике, пританцовывая под заигравшую I Think We’re Alone Now – микстейп у него собрался оригинальный, конечно. Майк опустился на стул и выдохнул так, как будто только что кросс пробежал.       – Э-э… да, лучше чай, – он украдкой покосился на танцующего Уилла, очарованно наблюдая за ним, как и, впрочем, всегда, когда тот просто был собой. Сейчас же он был собой более, чем когда-либо, потому что Майк чувствовал разорвавшееся между ними натяжение, которое преследовало его ещё с лета.       Неужели нужно было просто прикоснуться самому, сделать шаг первым, чтобы снова увидеть ту улыбку, как тогда, когда он сказал, что они сойдут с ума вместе? Что ж, тогда всё хорошо. Всё просто замечательно. Он может касаться Уилла. Тот больше не ведёт себя от его прикосновений так, будто он бездомный щенок, не верящий в то, что ему дали ниспосланный с небес кусочек мяса.       Единственное, чего Уилер не понимает, – хорошо это или плохо. Ну ничего, у него есть ещё два дня, в которых будут только они вдвоём, чтобы разобраться. И, желательно, один, чтобы завтра собраться с духом и сказать хотя бы часть того, что он собирался ещё летом.