the revelations of Mike Wheeler

      Они сидят на диванчике перед телевизором после ужина, но ни один из них не слушает и не улавливает, что происходит на экране.       Майк, снова собрав всю силу в кулак, обвил своей рукой свободно лежащую руку Уилла, прижался к его плечу, чуть навалившись, и чувствовал, как после нескольких минут, проведённых вот так, сердце наконец-то не хочет больше вылететь через горло, а всё тело окутывает тепло и спокойствие.       Как же жаль, что он не делал этого раньше. Как же жаль, что он не может позволить себе сделать больше, ведь это было бы так… нечестно. Просто ужасно. Что бы ни происходило сейчас, у Байерса всё же есть парень, хоть о нём и не было сказано ни слова за последние пару недель, а Майк и так достаточно уже был эгоистом, чтобы не заставлять его буквально изменять, иначе сейчас его руки не лежали бы так спокойно на месте. Да и с чего он вообще взял, что Уилл всё ещё хотел бы хоть чего-то из того, что снится Уилеру чуть ли не каждую ночь? Хотел ли он когда-нибудь?       Если бы Уилл только видел эти сны, он бы не смог сидеть сейчас вот так, не провоцируя нечто большее. Но Уилл не видел. Ему не нужно было. Отсутствующий взгляд был устремлён в телевизор, а сам парень сидел и думал о том, как посреди ночи он пробрался бы в свою кровать к Майку, как снова считал бы веснушки на его лице, смотрел бы на приоткрытые во сне губы и чувствовал бы то самое подростковое волнение, потому что, чёрт, он считал себя взрослым человеком, но внутри, в голове, была всё та же плёнка с теми моментами, которым не суждено было случиться.       Ему хотелось бы наплевать на всё, увидеть, может ли Майк перейти эту дружескую грань, которая с каждой минутой вместе будто бы стиралась, не обманулся ли он, когда почувствовал, что ещё с лета что-то будто изменилось между ними, но Уилл Байерс был кем угодно, только не изменщиком. Он и правда надеялся слишком долго, и это всё ещё искажает восприятие любого действия со стороны Уилера. Нельзя всё испортить.       – Видел у тебя на тумбочке фото Оди. Джонатан сделал, пока вы жили в Леноре? – вдруг спрашивает Майк, поняв, что молчание затягивается; мысленно он был в комнате Байерса, вспоминал какие-то детали, и фото на прикроватной тумбочке было одной из них. Он мягко улыбнулся, поворачивая голову к Уиллу, который тут же заметно потеплел и снял с лица слегка отсутствующее выражение.       – Ага. Она иногда прямо доставала его тем, чтобы сделать несколько фотографий, потому что хотела отправить их тебе. Ну, и чтобы остались на память.       И больше будто бы ничего не нужно было говорить. Вопрос – ответ. Но Уилер не может так дальше, ему просто необходимо не молчать сегодня.       – Думаешь, она всегда понимала? – после повисшей минутной паузы вопрос звучит предельно понятно, несмотря на формулировку.       – Думаю, да, – взгляд Уилла становится чуть печальным и задумчивым. – Она не видела нормальной обычной жизни до встречи с нами, поэтому у меня всегда было такое впечатление, будто она думала, что ей здесь не место. Так что да, думаю, она всегда понимала, что не останется с нами, как бы ни хотела этого, – он заканчивает мысль и чуть дёргает уголками губ, часто моргая наполняющимися солёной влагой глазами. Уже прошло так много времени, но разговор о Джейн вызвал такие эмоции сейчас потому, что Майк спросил сам. Впервые за столько лет они говорят об этом, а вокруг больше никого.       – Прости, – вдруг надломлено шепчет Майк. Порывистым движением он обнимает сидящего рядом парня за плечи, жмурясь и набирая воздуха в грудь, и вдруг понимает, что его просто прорывает, а он не может остановиться, будто лавина изливается из его рта, не давая сжать челюсти и прекратить этот поток. – Прости, Уилл, что я не думал тогда о тебе, о вас, даже о моей семье… Вам всем было так тяжело, а я ничего не видел, только думал о том, как несправедливо всё вышло и какой я теперь одинокий без неё. Я… вообще не думал, что Хопперу тяжелее, что тебе… Вы ведь с ней были так близки, но я чувствовал себя предателем, когда думал о том, чтобы двигаться дальше. Как будто всё, что тогда имело смысл, – это грустить о её потере, и я был такой придурок, потому что рядом всегда были и будете вы, ребята. И я ведь тогда мог потерять и тебя тоже, и… – голос всё же сипло сорвался, и Майк крепче прижал Уилла к себе, чувствуя, как на протяжении его сбивчивой речи того бьёт заметной дрожью. На плече, в которое Байерс уткнулся лицом, чувствовалась горячая влага.       – Ох, Майк… – дрожаще выдохнул Уилл, сминая пальцами футболку на спине парня; сейчас его переполнили эмоции, слёзы просто не могли остановиться, потому что, Боже, он наконец-то слышит от Майка то, как тот чувствовал себя в то время; его глупый, глупый Майк спустя такое долгое время наконец-то смог открыться ему и сказать по-настоящему важные слова, которые держал в себе. Даже извинения не были нужны, Уилл заходился в рыданиях не из-за них. Просто они наконец-то говорят, и эта крупица того, чем они сейчас делятся друг с другом, самое ценное для него, что только может быть. – Всё хорошо, я всё понимаю, это было уже давно… Я всегда буду рядом, всегда. Ты никогда меня не потеряешь, клянусь…       Майк судорожно всхлипывает и сжимает плечи Уилла пальцами, цепляясь за них как за спасательный круг. Уилл гладит его по спине, сжимает в своих руках и просто шмыгает носом в унисон, а затем аккуратно отстраняется через несколько минут, чтобы заглянуть в глаза. Они впервые действительно видят друг друга в этот момент. В глазах Байерса понимание и мягкость, в глазах Уилера вина и нежность.       Они синхронно тянутся к лицам друг друга, касаются противоположных щёк и смеются, утирая слёзы. Уилл заводит прядь тёмных волос за ухо и проводит большим пальцем по фактурной скуле, которой мечтал коснуться бесчисленное количество раз. Майк снова делает, не думает: в порыве эмоций берёт в свои прохладные ладони такое горячее лицо напротив, приближается стремительно и оказывается слишком близко, непозволительно близко – настолько, что они сталкиваются лбами, носами, переплетаются конечностями, чувствуют влажность кожи от слёз и дыхание друг друга на своих губах.       У Уилла болит сердце так сильно, будто в него всадили кол и оставили там, когда их губы невесомо касаются. Майк думает, что сейчас взорвётся и умрёт прямо здесь.       Ни один не двигается, чтобы это касание могло перерасти в нечто большее.       Так же синхронно они отстраняются.       Сил на слова больше нет. Байерс тянет Майка на себя за руки, ложась спиной на диван, и думает, что если тот сейчас сделает так ещё раз, как минуту назад, то он пошлёт всё и сдастся. Уилер не делает. Он ложится, прижимаясь щекой чуть ниже ключицы, наваливается всем телом и расплывается во времени и пространстве, оглушённый неизвестными ему до этого момента эмоциями.       Уиллу плевать, как это выглядит, плевать на то, что сейчас был бы самый подходящий и трогательный в его жизни момент для настолько вожделенного поцелуя, – он просто укладывает на себя Майка, заботливо накрывает его пледом и обнимает снова, медленно начиная поглаживать по волосам, давая комфорт и ласку, успокаивая дрожь в его теле, потому что это получается у него лучше всего.       Майку плевать, насколько сильно он хотел поцеловать сейчас заплаканного Уилла, плевать, насколько правильно или неправильно всё происходящее, – он просто укладывает голову на вздымающуюся грудь, слушает постепенно становящееся мерным сердцебиение Уилла, чувствует его руки в своих волосах и медленно расслабляется, доверяясь полностью и безоговорочно, принимая то, что, оказывается, было ему так сильно нужно.       Они лежат так, не думая о том, сколько прошло времени, не слушая голоса из телевизора. Майк слушает биение сердце Уилла, Уилл слушает дыхание Майка. В головах их приятно пусто, но одна мысль всё же присутствует у обоих: это самый лучший момент для них двоих за последние несколько лет.       – Ты не заснул? – Уилер приподнимает голову и смотрит на так близко находящееся перед ним лицо.       – Нет. Просто задумался, – Байерс моргает и смотрит в ответ совершенно расфокусировано, в его глазах невозможно ничего прочитать. – Мы можем… побыть так, сколько захочешь. Ну, или пока у меня не затечёт шея, – он тихо фыркает и чуть возится, устраиваясь поудобнее. Майк с наглостью и радостью остаётся в этом положении, прижимаясь щекой к уилловой груди снова. Возможно, такого момента ему больше не представится.       – Если бы я знал, что из тебя такая удобная подушка, я бы столько времени не потерял.       – О, не ври, ты в детстве иногда на мне засыпал, а потом я был весь в твоих слюнях, – хихикает Уилл, чуть дёргая прядь тёмных длинных волос.       – Что? У тебя эти… подменённые воспоминания, не было такого! – Майк возмущается, но помнит, что такое и правда было. Они оба поворачивают головы к телевизору и снова устремляют в него взгляды. Всё же молчание в таком положении ощущается куда лучше. Мгновения снова начинают тянуться, словно проходят маленькие вечности.       – Помнишь про то будущее для всех вас, о котором я говорил тогда, после выпускного? – в какой-то момент снова подаёт голос Уилер, обвивая рукой заметно крепкий и подросший в объёмах бицепс Уилла. На душе стало, безусловно, невероятно легко, но нужно было рассказать и обо всём остальном. В конце концов, нельзя снова эгоистично облегчить только свою ношу.       – Конечно, господин Рассказчик, – в голосе Уилла слышна улыбка. Если честно, то он вообще практически мурчит, вплетая пальцы во вьющиеся волосы и массируя кожу. – Как видишь, ты всегда оказываешься прав.       – Иногда я хотел бы, чтобы что-то не сбывалось… – на грани слышимости бубнит Майк и быстро добавляет: – Кстати, твой, эм, парень почти такой же, каким я его представил тогда. Иногда задумываюсь, может, у меня тоже какие-то способности есть?       – Карлтон? – Байерс удивлённо вскидывает бровь и останавливает мерные поглаживания. Почему-то он и правда сейчас ощущается просто выдуманным персонажем. Может, потому, что реальный мир для них сейчас перестал существовать. – Погоди-ка, Майк Уилер… Ты что, представлял, какой у меня будет парень? – он смеётся, говоря это без подкола.       «Да,» думает Майк, «да, и этот грёбаный парень в моей голове был похож на меня.»       «Интересно,» думает Уилл, «был ли этот парень в его воображении похож на него?»       Естественно. Каждый из них осознаёт, что сходство между Карлтоном и Майком невозможно не заметить, но каждый из них предпочитает запинать этот факт в самый дальний и пыльный угол.       – Не парня, а человека, который будет любить тебя и заботиться, – бурчит Уилер, чувствуя вибрации голоса в груди под его щекой и предпринимая титанические усилия, чтобы не раствориться в них. – Знаешь, я… Честно, но это было так по-идиотски. Как будто то, что ты, вообще-то, в первую очередь будешь заниматься своим любимым делом жизни, тогда вообще в голову не пришло.       – Майк, я ведь не…       – Нет, Уилл. Я не знаю, что ты подумал тогда, но для меня после твоего признания… Для меня самым важным тогда было то, чтобы ты любил себя, чтобы нашёл того, кто будет любить тебя, чтобы ты был счастлив. Всегда было, – голос Майка затихает под конец фразы. Он не думал тогда, что мог бы сделать своего лучшего друга действительно счастливым.       Ему требуется несколько секунд, чтобы сбивчиво продолжить, потому что Уилл подозрительно молчит. Потому что Уилл, кажется, понял, к чему всё это идёт. – Потому что я… я понял тогда. И я просто хотел, чтобы ты знал, что ты всегда был и будешь правильным, такой, какой ты есть, и что ты прав, что всё это было не про Тэмми, потому что ты главный герой в своей жизни, Уилл.       Руки Байерса чуть сжались и дрогнули на спине Майка.       – Я надеялся, что ты никогда не поймёшь, – еле слышно прошептал он. Живот свело. Ещё одна ложь. Он надеялся, что Майк поймёт. Он надеялся тогда, что это сможет что-то изменить. Может, это всё ещё может произойти?.. – И я думал, что ты не понял, потому что сказал тогда про лучших друзей, и это было то, что нужно в тот момент, чтобы я не надумывал зря… Боже, мне теперь так стыдно, – Уилл судорожно выдохнул, желая провалиться сейчас сквозь этот диван, сквозь все этажи внизу, поглубже в землю, где ему и место. – Тебе, наверное, было ужасно неловко, – и вот он снова не думает о себе.       – О, ну, ты всё так завуалировал, что я ещё успел тысячу раз посомневаться! И всё было нормально, не думай, – Уилер тыкает пальцем в плечо Уилла и тихо смеётся. Он изо всех сил хочет дать понять, что будет рядом, что бы тот ни сказал и ни сделал. – Мне Робин сказала. Если что, это я выпытал, что это за Тэмми, – щепотка лжи здесь необходима, чтобы обезопасить Бакли. Но Уилл и так был в ней уверен. Он знал, что та и не сказала ничего такого, наверняка просто разъяснила свою историю.       – В ней я не сомневался. Значит, ты догадался сам… Ты у нас такой умный, Майк!       – И на тебя Макс влияет… – закатывает глаза Майк, но улыбается, а парень под ним только смеётся в ответ.       Он, конечно, несведущ в эмоциях, но не чувствует, что Уиллу сейчас больно. Да, весь этот разговор – в особенности то, что было пару десятков минут назад, – вызывает волнение, удивление и достаточно большую гамму чувств, вот только обстановка, в которой он происходит, снимает напряжение. Лёжа в обнимку и делясь теплом друг с другом сложно чувствовать реальный дискомфорт от чего-то, кроме затёкшей руки или ноги.       – Так… О картине тоже? – Байерс и сам хочет продолжить разговор и делает вид, что не знает ничего, потому что хочет услышать это от Майка, раз тот сегодня наконец-то волнами выплёскивает из себя всё, о чём молчал долгие годы. Уилл чувствует, что эти волны перерастают в цунами.       – О, об этом отчасти сам, отчасти Оди натолкнула. Потому что, знаешь, я как-то спросил у неё, и она ответила, что ты даже не показывал ей эту картину, хотя рисовал её так долго, – Майк пожимает плечом и добавляет с замиранием сердца: – когда мы расстались.       Цунами накрыло. Уилл буквально окаменел и задержал дыхание. Робин не говорила об этом. Она не говорила. Он не знал. Столкновения коленей под столом за завтраком и ужином, участившиеся взгляды, случайные прикосновения, засыпание плечом к плечу в кровати Майка, сокращение расстояния между ними, Оди, более счастливая, чем всегда… Так вот почему.       – О Боже… – шокировано выдыхает Байерс, чувствуя, как воспалённые от солёных слёз глаза начинает покалывать от того, как сильно они распахнулись. Этот шок больше от осознания того, почему их снежный ком перерастал в лавину в том проклятом восемьдесят седьмом, чем от самой сути новости. – Вы… когда? Почему? Я должен был быть рядом, поддержать, почему вы оба ничего не сказали? – Хэй, нет, погоди, всё в порядке. Мы не хотели никому говорить, пока всё не закончится, потому что для нас это не было тяжело, и мы расстались не потому, что что-то пошло не так, – внезапно Майк заговорил так спокойно и мягко, что удивился сам себе. – На самом деле, это было... облегчением. Понять, что мы дороги друг другу, что любим, но не так, чтобы для этого нужно было поддерживать статус парня и девушки. Оди – моя подруга, была и будет ей, – он всё же поднимается на руках, чтобы Уилл видел его лицо. На нём не было сожалений, вины, боли: только уверенность в своих словах и тёплая улыбка от воспоминаний. Он знает, что они оба понимают значение сказанных им слов.       – О, Майк… – сегодня Уиллу, который всегда мог найти слова на любую ситуацию, нечего сказать. Сегодня они поменялись местами. Раз нет слов – он будет выражать то, что чувствует, действиями. Он снова тянет руки к Майку, снова притягивает его в объятия, которые говорят «прости-меня», «я-рядом», «я-˟˟˟-тебя». Майк прижимается крепко и отвечает словами.       – Тебе не нужно ни о чём переживать.       На душе воцаряется умиротворяющий, греющий будто тяжёлое одеяло покой.       – Знаешь, я не горю желанием спать сегодня на этом диване.       – Я тоже.