Полночь

Гардеробная в особняке Блэков пахла нафталином, старым бархатом и слабым, устойчивым ароматом розмарина, которыми эльфы отпугивали моль. Воздух был густым, пыльным, пронизанным тонкими лучами зимнего солнца, едва пробивавшимися через высокое узкое окно. Андромеда стояла на низком стульчике, превратившись в манекен, на котором разыгрывалось безмолвное сражение. Платье, тяжёлое и прохладное, уже лежало на ней, и Винки, дрожа от благоговения и страха, застёгивала последние крошечные застёжки-невидимки на спине. «Тёмно-синяя парча, инкрустированная по краям сероватыми драгоценными камнями в цвет глаз», — мысленно констатировала Рина, изучая отражение в огромном трюмо. Материя была не просто дорогой — она была безжалостной. Цвет морской глубины, почти чёрный при определённом свете, он не собирался льстить или нежить взгляд. Он заявлял. Камни, холодные, как пепел, мерцали тускло, лишь изредка вспыхивая стальным огнём, когда она поворачивалась. Они повторяли оттенок её новых, серых глаз — точь-в-точь. Платье, сшитое по последней парижской моде (хоть и пятидесятилетней давности, как с иронией отметила бы Рина в другом мире), открывало плечи и ключицы. Линия декольте была сдержанной, но безжалостно точной, подчёркивая хрупкость костей и белизну кожи. Отсутствие пышного подъюбника, столь любимого Вальпургой, делало силуэт строгим, почти античным, и обрисовывало уже полностью сформировавшуюся фигуру Андромеды — не девичью, а женскую. — Это неприлично, — холодно отрезала Вальпурга, стоя сзади, скрестив руки на груди. Её собственное чёрное платье с высоким воротником казалось монашеским одеянием рядом с этим творением. — Плечи открыты. Силуэт… откровенен. Она будет выглядеть не невестой на смотре, а… — Она будет выглядеть современно и достойно, — мягко, но твёрдо парировала Друэлла. Она стояла чуть ближе, и в её зелёных глазах, впервые за долгое время, светилось нечто похожее на восхищение. Мать смотрела не на потенциальный политический актив, а на свою красивую, выросшую дочь. — Парча Блэков, камни подобраны в тон глазам. Это элегантно, Вальпурга. Смена поколений должна быть заметна. Люциус оценит. — Люциус оценит скромность и соответствие традициям, — фыркнула тётка. — Эльф! Добавь подъюбник. И пелерину. Из чёрного кружева. Винки завизжала от испуга и бросилась к сундуку с тюлем, но Друэлла резко жестом остановила её. — Нет. Так, как есть. Волосы, Винки. Высоко. Классически. Оставь несколько прядей у лица. Эльф, метаясь между двумя хозяйками, в ужасе захлопала большими ушами, но послушалась матери семейства. Её тонкие пальцы взметнулись, и тяжёлые чёрные волосы Андромеды послушно взвились вверх, обнажив длинную линию шеи, и уложились в сложную, но не вычурную причёску. Несколько упрямых волнистых прядей вырвались на свободу, обрамляя лицо. Именно в этот момент, когда Винки отскочила, закончив, Андромеда подняла взгляд и увидела их в зеркале — себя и Вальпургу, стоящую позади, словно мрачная тень, порождённая её же отражением. Удар был тихим и внутренним, но оттого не менее сильным. Она не замечала этого раньше, в суете, в стрессе, в попытках выжить. Но сейчас, в этом церемониальном облачении, с собранными волосами, смотрящая прямо перед собой с тем же холодным, оценивающим выражением… Сходство было пугающим. Она была ниже, изящнее. Глаза Вальпурги — ледяные синие озёра, её — дымчато-серые. Губы тётки были тоньше и жёстче. Но общие черты— высокие, резко очерченные скулы, гордый изгиб бровей, форма носа, этот специфический, надменный постав головы… Это была не просто семейная черта. Она смотрела на Вальпургу и видела, какой станет через сорок лет, если пойдёт по её пути. Если позволит этой ледяной маске срастись с лицом навсегда. Вальпурга тоже замолчала. Её пронзительный взгляд, скользивший по платью, вдруг застыл на отражении племянницы. Что-то дрогнуло в глубине её синих глаз — не удивление, а скорее… узнавание. Признание кровной преемственности, более глубокой, чем она предполагала. Это была та, в ком её собственные черты, её воля, её сущность отражались с пугающей точностью. Друэлла, наблюдая за ними, замерла. Её дыхание прервалось. Она видела это сходство всегда, в глубине души, и боялась его. Но сейчас, увидев, как его осознают обе — и дочь, и её самый суровый судья, — она почувствовала ледяную руку на сердце. Это молчаливое признание между ними было опаснее любых слов. Это была передача эстафеты. Или вызов. Тишина в гардеробной стала звонкой, наполненной невысказанным. Первой очнулась Вальпурга. Она не одобрительно кивнула, но в её голосе, когда она заговорила, появилась новая, странная нота — не мягкость, а стратегическая оценка. — Хорошо, — сказала она, и слово прозвучало как вердикт. — Пусть будет так. Современность… имеет свои преимущества. Она не будет похожа на остальных. Друэлла выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание. — Спасибо, Вальпурга, — прошептала она, и в её голосе слышалось облегчение, смешанное с новой тревогой. Она подошла к дочери, поправила несуществующий излом на парче. Её прикосновение было тёплым, почти дрожащим. — Ты выглядишь… неотразимо, дорогая. Совершенно. Андромеда не ответила. Она всё ещё смотрела в зеркало, на своё отражение, слившееся с отражением тётки. Внутри неё бушевал странный вихрь. «…бледное лицо и такие яркие зелёные глаза, обрамлённые длинными чёрными ресницами…» И в нём, в этом призрачном образе, она с ужасом и тоской узнавала и свои новые черты, и черты Вальпурги. Кровь была сильнее времени, сильнее реальностей. Она текла через века, связывая, накладывая отпечаток, требуя свою цену. «Нет, — сурово подумала она, отрывая взгляд от зеркала и глядя прямо перед собой, уже не на отражение, а на дверь, ведущую из гардеробной. — Я не твоё продолжение. И не её. Я — третий путь. Я — случайность, которая всё изменит. Или попытается это сделать». Силуэт в тёмно-синей парче был подобен клинку в ножнах — сдержанный, но готовый в любой миг блеснуть лезвием. Высокая причёска делала её старше, строже. Свободные пряди у лица, которые так хотела оставить Друэлла, теперь казались не милой небрежностью, а намеренным диссонансом, намёком на непокорность под слоем идеальности. — Украшения, — потребовала Вальпурга. Её взгляд, оценивающий, как у полевого командира, скользнул от причёски к открытым плечам. — Ничего лишнего. Только демонстрация статуса. Друэлла открыла чёрный бархатный футляр, доставшийся от бабки Сигнуса. Внутри лежало колье — не воздушная безделушка, а тяжёлая, витиеватая серебряная цепь, от которой вниз спускался единственный, но крупный лунный камень в серебряной же оправе. Камень был того же пепельно-серого оттенка, что и инкрустация на платье и её глаза. Он не сверкал, а излучал холодное, призрачное сияние, словно кусочек полярной ночи. — Идеально, — выдохнула Друэлла, застёгивая застёжку на затылке дочери. Холод металла и камня коснулся кожи у основания шеи. — Он подчёркивает линию… — Он говорит о древности и чистоте рода, — поправила Вальпурга. — Лунный камень — кровь фей, не тронутая людской скверной. Носить его — право, данное только нам. — Она сделала паузу, и её взгляд снова встретился с взглядом племянницы в зеркале. — Помни об этом, когда будешь там. Каждое твоё движение, каждый вздох — это проявление нашей крови. Не позволяй им забыть об этом. «Нашей крови». Словно эхо из дневника. Андромеда почувствовала, как под тяжестью колье и платья по спине пробегает холодок. —Бэлла будет на балу? -прервала тишину она. Ее старшая сестра не появилась еще во время Йоля, а с этого праздника, если это можно было так назвать, прошла почти неделя. Семейный праздник заключался в том, что старшие члены семью принесли в жертву алтарю трех коз, а после все кинули по полену в камин. И все. Ни во время «праздника», ни в остальную часть недели не прозвучало имени Беллатрикс, будто и не было ее вовсе. Это было чрезвычайно странно. Мать на ее вопрос ответила на секунду взгляд, подбирая слова, но ее опередила золовка. —Естественно, -хмыкнула тетя и закончила на этом разговор. В дверь гардеробной постучали. Вошёл Сигнус. Он был уже в строгом тёмно-сером костюме образца сорокалетней давности с накинутым поверх него черной мантией. Его взгляд скользнул по жене, сестре и остановился на дочери. На его обычно отстранённом лице что-то дрогнуло — не умиление, а сложная смесь гордости, боли и того самого смирения, которое она заметила в кабинете. — Все готовы, — произнёс он глухо. — Орион и Нарцисса уже ждут внизу. Сириус… — он бросил взгляд куда-то за спину, в коридор, — Сириус найдёт способ появиться до перемещения. — Он опозорит нас, — скрипуче прошипела Вальпурга. — Он подросток, — устало возразил Сигнус, и в его голосе прозвучала редкая для него резкость. — И сегодня не его день. Пусть делает что хочет. Лишь бы не устраивал сцен. Его взгляд снова вернулся к Андромеде. Он подошёл ближе, и на секунду Рина подумала, что он что-то скажет — что-то личное, отцовское. Но он лишь поправил невидимую пылинку на её плече, его пальцы, грубые и привыкшие к палочке, коснулись парчи с неожиданной осторожностью. — Стой прямо, — сказал он тихо, так, что слышали только она и, возможно, Друэлла. — И смотри им в глаза. Они уважают только тех, кто не отводит взгляд. Это был не совет. Это был урок выживания. Урок, который её настоящий отец дал бы ей накануне первого настоящего задания. Комок подступил к горлу — от чужой боли, от странного родства с этим сломленным, но ещё не сдавшимся человеком. — Хорошо, отец, — кивнула она, и её голос прозвучал тихо, но чётко. Сигнус кивнул в ответ, развернулся и вышел, оставив после себя запах полированной кожи, виски и старой печали. Оставшиеся минуты прошли в тишине, нарушаемой лишь шуршанием ткани и щелчками Винки, поправлявшей подол. Друэлла надела длинные чёрные перчатки, доходящие почти до локтя. Вальпурга заколола у плеча свою неизменную серебряную брошь с фамильным гербом — палочка вскинутая вверх и три вороны. Казалось, они обе облачались в доспехи. Наконец, Вальпурга отступила на шаг, окинула Андромеду последним, всеобъемлющим взглядом. — Готово, — объявила она, и в этом слове был звук щелчка замка, запирающего клетку. — Идём. Не заставляй Малфоев ждать. Спуск по парадной лестнице Гриммо 12 ощущался как выход на эшафот. Каждый портрет провожал её оценивающим, пристальным взглядом. Шёпот, похожий на шелест сухих листьев, полз за ней по пятам: «…вылитая Вальпурга в её годы…», «…первый выход в свет, так волнителен…». Внизу, в чёрно-белом мраморе холла, её ждала картина, достойная фамильной галереи. Орион, мрачный и величественный, в чёрных мантиях с горностаевой опушкой. Рядом с ним — Регулус и Нарцисса. Она была в домашнем платье, явно недовольная, что ее оставляют с ним, как младших. Хоть Сириусу и не было шестнадцати, его присутствие считалось обязательным, как наследника. Наверняка и это добавляло масло в огонь. Взгляд Нарциссы, упавший на сестру, выразил сначала недоумение, затем — потрясение, и наконец — жгучую, детскую обиду. В этом наряде, в этой причёске, с этим колье Андромеда перестала быть просто старшей сестрой. Она стала соперницей. Конкурентом за внимание, за статус, за будущее. И Нарцисса, воспитанная в тени её сдержанности, к этому готова не была. Её губки дрогнули, пальцы вцепились в ткань платья. Сириуса не было видно. Но Андромеда уловила движение на верхней площадке лестницы. Он стоял там, прислонившись к балюстраде, в мятой вечерней рубашке и брюках, галстук болтался на шее. Кузен просто смотрел, и в его взгляде, полном понимания и горькой иронии, она прочла: «Добро пожаловать в цирк, Мэдди. Теперь ты главная акробатка на проволоке». — Прекрасно, — произнесла Друэлла, спускаясь последней, и её голос, прозвучавший в гробовой тишине холла, был похож на удар молотка по наковальне. — Мы все здесь. Пора. Орион молча протянул руку. В его ладони лежал портал — не увесистый каминный порошок, а изящная серебряная подвеска в виде капли. Телепорт высшего класса, для частных владений, защищённых от несанкционированного проникновения. — Поместье Малфоев, — глухо произнёс он. — Все берутся за амулет. Не отпускайте до полной стабилизации. Андромеда сделала шаг вперёд, её парча зашелестела по мрамору. Она протянула руку, её пальцы в чёрной перчатке коснулись холодного серебра рядом с пальцами отца. Следом легли пальцы Вальпурги — сухие и цепкие, как корни, затем — отец и Сириус, и наконец — неохотное прикосновение Друэллы. Орион что-то пробормотал на древнем наречии, и амулет вспыхнул ледяным белым светом. Мир взорвался давлением, свистом ветра в ушах и ощущением падения в бездну. Портал выплюнул их не в парадный зал, а в нечто, напоминавшее мавзолей из белого мрамора — частную приемную для почётных гостей в поместье Малфой. Воздух здесь пахнул морозом, принесённым снаружи, смешанным с запахом полированного камня, дорогого дерева и едва уловимой нотой апельсиновой цедры — вероятно, от какого-то очищающего заклинания. Тишину моментально нарушили голоса. Где-то за массивными резными дверями звучала музыка — томные, изысканные аккорды, исполняемые, должно быть, живым оркестром. Слышался приглушённый гул десятков, сотен голосов, смех, лязг посуды. Но здесь, в приемной, было почти пусто, если не считать двух фигур, которые, казалось, ожидали их появления. Абраксас Малфой и его сын, Люциус. Абраксас был воплощением возрастной элегантности. Высокий, прямой, с короткими седыми волосами, уложенными безупречными волнами, и лицом, на котором благородство боролось с надменностью. Его взгляд, острый, как у ястреба, мгновенно оценил прибывших, задержавшись на Вальпурге и Орионе на долю секунды дольше, чем на остальных. Затем он скользнул к Андромеде, и в его бледно-голубых глазах вспыхнул огонёк холодного, расчётливого удовлетворения. Люциус стоял чуть позади отца, но ничуть не в тени. Он был одет в парчовые мундирные фраки тёмно-зелёного, почти чёрного оттенка, с серебряными пуговицами и тончайшей вышивкой. Его платиновые волосы были собраны в низкий хвост темной лентой, оставив передние пряди волос, лицо — маской безупречной, немного скучающей учтивости. Но когда его глаза встретились с взглядом Андромеды, маска дрогнула. В них промелькнуло не восхищение, а пристальный интерес охотника, увидевшего дичь именно того сорта, на которую он рассчитывал. Он оценил платье, причёску, колье. Всё, что говорило о статусе, вкусе и — что важнее — о серьёзности намерений её семьи. Его тонкие губы тронула едва заметная, одобрительная улыбка. «Цель идентифицирована», — с ледяной ясностью подумала Рина. И она сама была этой целью. — Орион, Вальпурга, — голос Абраксаса был бархатным, глубоким, идеально контролируемым. Он сделал небольшой, но изысканный поклон. — Сигнус, Друэлла. Мы рады приветствовать вас в нашем доме в этот знаменательный вечер. Он обменялся рукопожатиями с мужчинами, чуть склонил голову перед женщинами. Затем его внимание переключилось на младшее поколение. — Сириус, ты возмужал, — сказал он, как формальность. Потом он повернулся к Андромеде, и его тон изменился, стал чуть теплее, интимнее, будто они были участниками общего заговора. — Андромеда. Позволь мне сказать, ты выглядишь… впечатляюще. Настоящее воплощение духа вашего древнего рода. Люциус был прав, настаивая на твоём присутствии. Люциус шагнул вперёд, опережая отца на полкорпуса. Он взял руку Андромеды его пальцы были сухими и прохладными. Он не поцеловал ей руку, а лишь слегка прикоснулся к ней губами, что было даже более фамильярно и значимо. — Мисс Блэк, — произнёс он, и его голос, тихий, но отчётливый, резал приглушённый гул из зала. — Ваш вид придаёт этой скучной церемонии столь необходимый… блеск. Надеюсь, вы сбережёте для меня хотя бы один танец. Первый, если позволите. Это была не просьба. Это была почти что заявка. При всех. При их родителях. Вальпурга едва заметно кивнула, одобряя напор. Друэлла застыла с натянутой улыбкой и чуть сжала плечо Сигнуса, явно готового высказаться. Сириус поджал губы точь в точь, как делала его мать, когда злилась на своего отпрыска. Андромеда почувствовала, как под маской спокойствия закипает ярость. Её, опытного оперативника, только что В её мире за такое могли и палочку выхватить. Но она была не в своём мире. Здесь правила были иными. Она медленно, с той самой ледяной грацией, которую только что видела в зеркале, отвела свою руку. Движение было плавным, но неотразимым. — Мистер Малфой, — сказала она, и её голос, низкий и ровный, прозвучал удивительно уверенно. — Как староста Слизерина, я, конечно, не могу отказать столь уважаемому коллеге. Но, полагаю, порядок танцев должен определить хозяин бала. Не так ли, Лорд Малфой? — Она перевела взгляд с сына на отца, слегка склонив голову. На секунду воцарилась тишина. Абраксас Малфой прищурился, а затем рассмеялся — тихим, одобрительным смехом. — Остроумно! Права, совершенно права, моя дорогая. Этикет прежде всего. Люциус, не будь жадиной. Уверен, у юной леди будет достаточно поклонников и без твоей назойливости. — Но в его глазах, когда он смотрел на Андромеду, читалось не раздражение, а нечто другое, пока не понятное ей. Люциус слегка отступил, его лицо вновь стало непроницаемым, но в уголках глаз затаилось раздражение. Его «добыча» оказалась с шипами. — Разумеется, отец. Простите мою горячность, мисс Блэк, — он произнёс это без тени искреннего раскаяния. В этот момент массивные двери в парадный зал распахнулись, и волна тепла, света и звука накрыла их. Глазам открылось грандиозное зрелище: хрустальные люстры, отражающиеся в полированном паркете, море шёлка, парчи и драгоценностей, лица, повернутые к ним в ожидании. — Кажется, мы заставляем общество ждать, — сказал Орион, и его голос прозвучал как сигнал к атаке. Орион предложил руку Вальпурге, Сигнус — Друэлле. Люциус, после секундной паузы, с холодной вежливостью протянул руку Анромеде, которая взяла её тоже с заминкой. Ей хотелось бы идти под руку с Сириусом, да только не могла отказать в этом хозяину поместья. А еще кузен был пока ниже нее на полголовы, и это смотрелось бы комично. Они встали за Абраксасом, возглавлявшим процессию. Сирус занял позицию рядом с матерью и они двинулись в зал. С выпрямленной спиной и взглядом, устремлённым поверх голов толпы, Андромеда Блэк шагнула в блеск и гул большого зала поместья Малфой. *** Люциус, не выпуская её руки из-под своего локтя, вёл Андромеду сквозь блестящую толпу. Его шаг был неторопливым, владельческим — он демонстрировал добычу. Они миновали группу стареющих лордов, погружённых в разговор о налогах на торговлю с гоблинами, и вышли на своеобразный «остров» молодости и красоты, устроившийся у высокой арочной ниши с зимним садом. Компания была именно такой, какую можно было ожидать: изысканной, тщательно подобранной и пронизанной невидимыми токами соперничества и союзов. Камелия Паркинсон, уже обладающая манерами будущей хозяйки салона, что-то живо обсуждала с Пандорой Розье, чьи мечтательные глаза блуждали где-то над головами гостей. Бенедикт Гойл и Эдмунд Крэб, массивные и пока ещё неуклюжие в своих дорогих костюмах, слушали что-то, рассказываемое Эваном Розье — тот жестикулировал с азартом, и его взгляд то и дело цеплялся за проходящих девушек. Виола Флинт, её сокурсница, стояла чуть в стороне, наблюдая за всем с тем же оценивающим, полупрезрительным выражением, пригубливая шампанское. И, конечно, Беллатрикс. Она была центром притяжения. Облегающее чёрное бархатное платье, волосы, уложенные в сложную, слегка безумную причёску, глаза, горевшие фанатичным огнём. Она висела на руке у Родольфуса Лестрейнджа, высокого и надменного, но вся её энергия была направлена не на жениха, а на молодого человека, стоящего рядом с ним — на Рабастана. Брат Родольфуса слушал её тираду о чём-то с привычным полуравнодушием, но, заметив приближающихся Люциуса и Андромеды, его взгляд стал внимательнее, словно он переключился на более интересную задачу. Люциус с лёгким поклоном ввёл Андромеду в круг. — Друзья, вы не против, если я пополню нашу избранную компанию самой обаятельной гостьей этого вечера? Прозвучали вежливые приветствия. Камелия улыбнулась холодно, Пандора кивнула с лёгкой растерянностью. Беллатрикс прервала свою речь и устремила на сестру изучающий, пронизывающий взгляд — она заметила перемену, заметила платье, заметила, как Люциус держит её под руку. В её глазах вспыхнуло что-то между одобрением и ревнивым раздражением. — Мэдди, наконец-то. А мы уже думали, тебя съели портреты в прихожей, — проговорила Беллатрикс, и в её голосе звенела привычная язвительность, приправленная теперь особым, «взрослым» снисхождением. Но внимание Андромеды, пробежавшее по лицам, почти сразу же зацепилось за фигуру, стоявшую в стороне от общего круга, в полутени арки. Молодой человек, лет двадцати пяти, может, чуть старше. Высокий, очень прямой, с тёмными, почти чёрными волосами, аккуратно зачёсанными назад. Его лицо было поразительно бледным, будто он редко видел солнце, черты — резкие, аскетичные. Но больше всего — глаза. Чёрные, бездонные, отражающие свет люстр, но не излучающие его. Он смотрел на собравшихся, а точнее — сквозь них, с видом человека, присутствующего здесь физически, но мысленно пребывающего где-то в ином измерении. Кристиан Нотт. Память услужливо подсказала фамилию и слухи, ходившие за ней: древний род, известный не столько богатством, сколько специфическими интересами. Нотты всегда сторонились шумных компаний, предпочитая библиотеки и лаборатории. Говорили, они копались в вещах, от которых даже некоторые Тёмные лорды прошлого открещивались — в некромантии, в тонкостях магии, связанной с переходом за грань. Люциус, следуя за её взглядом, произнёс с лёгкой, натянутой усмешкой: — Ах, да. Вы, кажется, не знакомы. Кристиан Нотт, наследник дома Ноттов. Кристиан, позволь представить тебе мисс Андромеду Блэк. Нотт медленно перевёл на неё свой чёрный, безразличный взгляд. Он кивнул, движение было едва заметным. Не поклон, не улыбка — просто констатация факта её существования. — Мисс Блэк, — его голос был тихим, низким, лишённым интонаций, как заученная формула. — Мистер Нотт, — ответила Андромеда с такой же отстранённой вежливостью. Общий разговор, тем временем, покатился дальше по накатанным рельсам: общие знакомые, планы на каникулы, тонкие намёки на политику, которые Беллатрикс тут же подхватывала и раскручивала. Андромеда отвечала односложно, делая вид, что слушает. Её сознание было приковано к молчаливой фигуре Нотта. К сожалению, одно его присутствие в этой компании означало его приверженность тому фанатику, которому поклонялась ее сестра. И все же, он был здесь самым опасным и самым интересным. Не шумным фанатиком, как Белла, не тщеславным карьеристом, как Люциус, а учёным. А учёные, особенно в магии, знают то, чего не знают другие. Когда Камелия завела разговор о новой коллекции мантикоровой кожи у мадам Малкин, Андромеда, поймав мимолётный взгляд Нотта, скользнувший по драгоценным камням на её колье с выражением, близким к скуке, решилась. — Скажите, мистер Нотт, — её голос прозвучал чуть громче, чем нужно, перебивая Камелию. Та замолкла, удивлённо подняв бровь. — Эти серые камни… лунный камень. В некоторых трактатах о ранней алхимической символике его связывают с серебром, луной и, как ни странно, с концепцией нетленного проводника. Вы, как знаток более… древних традиций, не находите ли в этом отголоски более сложных ритуальных построений? Наступила короткая пауза. Беллатрикс нахмурилась, не поняв поворота. Люциус слегка напрягся — такой интерес выходил за рамки светской беседы. Рабастан, стоявший рядом с братом, прикрыл глаза, будто прислушиваясь. Кристиан Нотт медленно повернул к ней голову. В его чёрных глазах что-то шевельнулось — не интерес к ней лично, а интерес к вопросу, как учёный к неожиданно правильной формуле, выведенной студентом. — Лунный камень, — произнёс он, и его голос теперь звучал иначе — чуть живее, с оттенком профессиональной оценки. — Интересная параллель, мисс Блэк. Вы правы, в до-гриммовских северных ритуалах его пыль, смешанная с серебряной нитью, использовалась для создания периметра, ограждающего оператора от… энтропийного влияния объекта вызова. Но сам по себе он — лишь стабилизатор. Как и большинство элементов в классической ритуалистике. Гораздо интереснее не материал, а геометрия намерения. Например, некромантия, в её чистом виде, — это не работа с трупом. Это попытка нарисовать геометрическую фигуру в пространстве, где одна из осей — смерть. Ритуал же, даже самый тёмный, часто лишь грубая попытка сымитировать эту геометрию с помощью символов и крови. Он говорил без пафоса, сухо, как профессор на лекции. В его словах не было ни угрозы, ни пропаганды — только холодный анализ. И это было страшнее и увлекательнее любой демонстрации силы. — То есть, вы считаете, что разница между высоким ритуалом и некромантией — в уровне абстракции? — уточнила Андромеда, полностью забыв о присутствующих. В её голове всплывали обрывки знаний из её мира, из книг в библиотеке Блэков, строчки из дневника предка. — Ритуал работает с метафорами и ассоциациями, пытаясь убедить реальность измениться. Некромантия же… пытается оперировать самими константами? На губах Кристиана Нотта, впервые за вечер, дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Очень слабую, очень холодную. — Вы необычно мысляще для… — он чуть замялся, не произнося «для светской девицы», — …для той, кто интересуется подобным на школьном уровне, -затем склонил голову на бок и добавил: Я слышал Вы изучаете, как дополнительный предмет руны у профессора Вектора? Андромеда медленно кивнула и вспомнила слова тети об интересе Ноттов. Чтож, как бы безразличным не выглядел Кристиан, его семья или он сам, явно собрали о ней определенную информацию. И наверняка другие кандидаты тоже… Тем временем Нотт продолжил, как ни в чем не бывало, свои рассуждения: —Руны — это тоже язык, попытка описать законы. Смерть — самый сложный для описания закон. Ритуал, о котором вы говорите, — это попытка написать стихотворение о законе тяготения. Некромантия — попытка вывести его формулу. Стихотворение может быть красивым и даже вызывать нужные эмоции, но формула… формула позволит его обойти. Теоретически. — Вы скучные, — резко вклинилась Беллатрикс, её глаза сверкали обидой за то, что её сестра увлеклась беседой с этим мрачным чудаком, а не её пламенными речами. — Сила — вот что имеет значение. Сила, чтобы согнуть реальность под себя, а не вычислять её! — Сила без понимания — это молот, Белла, — так же спокойно, без вызова, ответил Нотт. — Им можно разбить скорлупу, но не отделить желток от белка, не повредив ни того, ни другого. Люциус наблюдал за этим диалогом с нарастающим раздражением. Он привёл Андромеду, чтобы продемонстрировать её себе и другим, а она вступила в эзотерическую дискуссию с Ноттом, сделав его, Люциуса, простым статистом. Рабастан же, напротив, смотрел с нескрываемым интересом, его взгляд метался между Андромедой и Кристианом, будто он оценивал шахматную партию. В этот момент оркестр заиграл первые, разминочные аккорды, возвещая о начале танцев. Кристиан Нотт, не сводя с Андромеды своих чёрных глаз, сделал короткий, чёткий шаг вперёд, обходя Люциуса. —Мисс Блэк, вы позволите проверить геометрию танца? Говорят, вальс — лучшая модель предсказуемого, но свободного взаимодействия. Люциус открыл рот, чтобы вмешаться, но Андромеда была быстрее. С лёгкостью, которой она научилась за недели наблюдения за манерами Блэков, она освободила свою руку из-под локтя Люциуса. — С удовольствием, мистер Нотт, — сказала она, и её серые глаза встретились с его чёрными. — Любопытно увидеть, как теория воплощается в движении. Она положила свою руку в перчатке на его протянутую ладонь. Его пальцы были холодными, даже сквозь ткань. Люциус остался стоять с пустым локтем, лицо его застыло в маске светской учтивости, под которой кипела ярость. Рабастан прикрыл глаза, сделав вид, что поправляет манжет, но уголок его рта дёрнулся. Кристиан Нотт повёл её к центру зала, где уже выстраивались пары. Его движения были точными, экономичными. Он не держал её как драгоценность, как трофей. Он держал её как соисполнителя в предстоящем действии. Про себя она подумала: «Неплохой вариант для замужества. Спокойный и занимается своими делами, значит, у меня будет больше свободы в браке, что огромный плюс. А то что выглядит он болезным… Если его рано не станет, тоже плюс». Она усмехнулась последний мысли. —О чем думаете, Андромеда? -спросил ее предмет размышлений. —Это не так важно, мистер Нотт. Музыка зазвучала в полную силу, и пары плавно закружились. Кристиан Нотт вёл безупречно — его шаги были расчётливыми, геометрически точными, без намёка на импровизацию или эмоциональный порыв. Он держал её на строгой, почти академической дистанции. Его холодные пальцы в её руке казались не живой плотью, а инструментом, выполняющим задачу. — Вы не ответили на мой вопрос, мисс Блэк, — произнёс он, его голос, низкий и ровный, пробивался сквозь звуки оркестра. — О чём вы думали, глядя на меня? Не поверю, что Ваша мимолетная улыбка была признаком любви с первого взгляда, — он сам усмехнулся своим словам. Андромеда не стала отнекиваться. С таким человеком прямота была лучшей тактикой. — Думала о том, что брак с вами мог бы быть разумным компромиссом. Вы выглядите человеком, погружённым в собственные изыскания. Это предполагает наличие личного пространства для супруги. А учитывая вашу… внешность, в случае ранней кончины мужа я могла бы рассчитывать на вдовью долю и полную независимость. На губах Нотта снова дрогнуло то самое подобие улыбки, ледяной и беззвучной. — Цинично, но честно. Вы не первая, кто рассматривает такой сценарий. Однако вы ошибаетесь в двух пунктах. Во-первых, моё здоровье — не следствие слабости, а побочный эффект определённых… экспериментов. Я не намерен умирать рано. Во-вторых, — он выполнил безупречный поворот, его чёрные глаза впились в её серые, — если бы вы действительно желали лишь свободы и состояния, вы бы продолжали кокетничать с Малфоем. Он — ходячий банковский счёт. — Уж чего точно не будет с Малфоем, так это свободы, — тихо прошептала она. — В жизни редко получается получить все и сразу, мисс Блэк. Музыка стихла и не успел Нотт отойти, как его место занял Люциус. Он вёл вальс с холодной, безупречной точностью. Его рука на её талии была твёрдой, властной. Каждый поворот, каждый шаг подчинялись его воле. Андромеда следовала за ним с грацией, заученной до автоматизма, но её мысли были далеко. — Ты, кажется, предпочли общество Нотта моему, — голос Люциуса, тихий и ровный, прозвучал прямо у её уха. В нём не было обиды — лишь холодное, аналитическое недовольство. Как если бы дорогой инструмент вдруг издал не тот звук. — Я предпочла интеллектуальную беседу светскому флирту, — парировала Андромеда, глядя куда-то ему за плечо. — Разве это не то, что ценится в нашем кругу? Глубина, а не поверхностность? Люциус слегка прижал её к себе на повороте, движение было едва заметным, но безошибочным — демонстрация силы, попытка вывести из равновесия. — Глубину оставь алхимикам и библиотечным крысам вроде Нотта, — прошипел он. — В нашем мире, дорогая, ценятся результаты, влияние и сила, а чтобы получить их, нужно быть в нужном месте с нужными людьми. — Люциус, это говоришь мне ты, будущий перфект школы? Как я помню, у тебя «Отлично» по Нумерологии, — сухо заметила она. — Нумерология— инструмент. Как и всё. Как и брак, — его голос стал ещё тише, интимнее и оттого более опасным. — Союз наших семей — это больше, чем соединение двух имён. Это создание новой силы. Было бы очень глупо отказываться от такого… Музыка стихла. Люциус отпустил её, выполнив безупречный, формальный поклон. Его глаза, холодные и голубые, будто говорили: «Ты моя. Это лишь вопрос времени и формальностей». Андромеда ответила кивком, столь же ледяным и формальным, и, не дав ему возможности предложить следующий танец, растворилась в толпе. Ей нужен был воздух. Не этот удушливый, напоённый духами, амбициями и ложью воздух бального зала. *** Зимний сад поместья Малфоев был чудом магической ботаники: под сводами из хрусталя и стали цвели несезонные розы, журчали тёплые ручьи, а воздух был влажным и густым. Но Андромеда прошла дальше, через почти невидимую в стене арочную дверь, и вышла в настоящий, декабрьский сад. Мороз ударил в лицо, заставив её вздрогнуть. Она накинула на плечи лёгкое согревающее заклинание — не щедрое пламя, а тонкий, экономный щит, к которому привыкла в горах. Запах снега, мёрзлой земли и дыма перебил сладковатую вонь бального зала. Вдалеке, в одной из беседок, увитых мёртвым плющом, тускло светился огонёк. Приблизившись, она узнала Рабастана. Он сидел на каменной скамье, откинувшись назад, и курил. Не изящную волшебную трубку, а обыкновенную маггловскую сигарету. Дым клубился в холодном воздухе, растворяясь в темноте. Он увидел её, но не пошевелился, лишь слегка приподнял бровь в немом вопросе. Мысли Андромеды метались. «Это новая жизнь. В старой ты была образцовой служительницей закона, дочерью героя, пленницей норм. Ты не пила ничего крепче чая, не курила, не позволяла себе слабостей. Посмотри, к чему это привело. К лачуге, полной крови, к когтям в боку, к чужому телу в чужом времени. Может, стоит попробовать то, в чём себе отказывала? Хотя бы для того, чтобы почувствовать — я здесь. Я живая. И это моё, а не их.» Она подошла к беседке. — Дашь одну? — спросила она, кивнув на пачку в его руке. Рабастан усмехнулся — коротко, беззвучно. В его карих глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он достал из пачки ещё одну сигарету, сунул её в рот, чиркнул зажигалкой (обычной, маггловской) и, затянувшись, протянул её ей. Она взяла. Пластиковый фильтр был холодным, неумело втянула дым. Горький, едкий вкус заполнил рот, ударил в лёгкие. Она закашлялась, глаза наполнились слезами. Рабастан наблюдал за ней, не помогая, не смеясь. Просто смотрел. Когда кашель стих, она сделала ещё одну, осторожную затяжку. На этот раз получилось чуть лучше. Дым обжёг горло, но голова слегка закружилась — непривычное, странное ощущение свободы. — За компанию? — наконец спросил он, его голос был низким и немного хриплым от табака. — За компанию с новой жизнью, — ответила она, глядя на тлеющий кончик. — В старой на это не хватало времени. И… разрешения самой себе. — А теперь хватает? — Теперь, кажется, уже всё равно, — она пожала плечами и села рядом с ним на холодный камень. Они молча курили, слушая, как из открытых окон дворца доносятся приглушённые звуки музыки и смеха. Два слизеринца, спрятавшиеся от собственного праздника. — Белла сегодня в ударе, — заметила Андромеда, чтобы разрядить тишину. — Говорила о «новой эре» так, будто уже держит её дверную руку в руках. Рабастан мотнул головой, стряхивая пепел. — Белла всегда в ударе, когда речь идёт о Нём. Он произнёс это местоимение с заглавной буквой, которую было слышно. Андромеда почувствовала холодок, не имеющий отношения к погоде. — Этот… клуб по интересам. В который вы с ней вступили. Это ведь не просто собрание для чтения манифестов, да? Рабастан резко, почти сердито, затянулся. — Не твоя тема, Мэдди. — Почему? Меня же тоже в него зовут, пусть и иносказательно. Через замужество за… кем-то из приближённых. — Тогда и спроси у своего будущего мужа, — отрезал он. Его обычно спокойное лицо стало закрытым, каменным. Её разозлила его непробиваемая стена. Возможно, сыграла роль новая, дурманящая смесь адреналина и никотина. — Ладно. А зачем ты, Басти? Ты не выглядишь таким уж приверженцем чистоты, как она, и не карьерист, как Люциус. Зачем ты в это ввязываешься? Он долго смотрел в темноту сада, на огоньки в окнах дворца, где решались его судьба и судьба его семьи. — Из-за брата, — выдохнул он наконец, и это прозвучало как приговор. Родольфус был старшим, главой их ветви семьи после отца. Если Родольфус выбрал этот путь, если он связал себя с Беллой и с Тем, Кто Не Называется, то у младшего брата, каким бы талантливым и независимым он ни был, не оставалось выбора. Семейный долг. Цепь, сковавшая его по рукам и ногам, оказалась крепче, чем у многих. Наступила долгая, тягучая пауза. Андромеда докурила свою сигарету до фильтра, ощущая горечь на губах. Рабастан закурил следующую. Они сидели плечом к плечу, два островка тишины в море чужих ожиданий. Она думала о цепях. О долге. О том, что в этой новой жизни они оказались ещё хитрее сплетены, ещё неумолимее. — Андромеда, — его голос прозвучал неожиданно тихо, вырывая её из размышлений. Она повернулась к нему. В полумраке его лицо было смутно освещено отсветами из окон и тлеющим кончиком сигареты. В его глазах, всегда таких насмешливых и спокойных, читалась странная, непривычная уязвимость и какое-то отчаянное решение. Прежде чем она успела что-то понять, он наклонился и поцеловал её. Это был не нежный поцелуй. Это был жест, полный горечи, дыма и какого-то безрассудного протеста против всего — против бала, против долга, против будущего, которое им готовили. Он длился всего секунду. Может, две. Андромеда отшатнулась, как от удара током. И, почти не думая, подняла руку и дала ему пощёчину. Звук шлепка разнёсся по тихому саду, резкий и чистый. — Какого чёрта? — выдохнула она, её голос дрожал не от страха, а от ярости. Ярости на него, на себя, на всю эту абсурдную ситуацию. Рабастан медленно провёл рукой по щеке. Он не выглядел рассерженным. Скорее… усталым. — Я думал, это было очевидно, — сказал он хрипло. — Ты мне нравилась с третьего курса. С тех пор, как врезалась в меня с грудой книг по Руническому искусству в библиотеке и отчитала за то, что я «перекрываю проход, словно горный тролль». Она смотрела на него, не в силах найти слов. Это была детская, глупая инфантильность. Романтика в мире, где всё решали договоры и кровь. — Это очень глупая выходка, Басти, — прошептала она наконец, обретая контроль над голосом. — Белла и Родольфус женятся в марте. Мы станем роднёй. А меня… меня скоро обручат с кем-то. С Люциусом. С Ноттом. С кем-то ещё. Ты это прекрасно знаешь. Он знал. Это читалось в его опущенных плечах, в том, как он потушил сигарету, раздавив её о камень скамьи. — Знаю, — просто сказал он. — Поэтому и сделал. Пока ещё мог. Просто… забудь. Он поднялся, его высокая фигура отбросила длинную тень. — Тебе лучше вернуться. Они начнут искать. Он не посмотрел на неё ещё раз, просто вышел из беседки и растворился в темноте, направляясь к боковому входу во дворец. Андромеда осталась одна. На губах всё ещё горел привкус табака и его поцелуя — дерзкого, отчаянного и абсолютно бессмысленного. Она закрыла глаза, чувствуя, как холод сада наконец пробивается сквозь слабое согревающее заклятие. Цепи. Они были везде. И самая страшная заключалась в том, что у неё, у Рины-Андромеды, попавшей сюда чудом или проклятием, возможно, и не было другого выбора, кроме как надеть одну из них добровольно. Просто чтобы выжить. Она стряхнула невидимый пепел с пальцев и пошла обратно к свету и музыке, к тому будущему, которое ждало её за резными дверями.