Полночь

Шум бала остался за тяжелой дубовой дверью, заглушаемый массивными стенами особняка. Вальпурга шла впереди быстрым, негнущимся шагом, её чёрный шлейф шуршал по темному ковру коридора, ведущего вглубь восточного крыла. Андромеда следовала за ней, чувствуя, как холодный камень под парчой платья сменяется ледяным комком в желудке. Тетя не сказала ни слова, не обернулась. Её молчание было красноречивее любых угроз. Они остановились перед дверью из темного, почти чёрного дерева, украшенной бледными инкрустациями из перламутра, складывавшимися в абстрактные, беспокойные узоры. Здесь было тихо настолько, что слышалось биение её собственного сердца — слишком быстрого, слишком громкого для спокойствия Блэк. Вальпурга повернулась. Её лицо в свете одинокой факельной бра на стене было похоже на маску из слоновой кости — бесстрастной, вечной и безжалостной. — Запомни, — её голос был тише шепота, но каждое слово падало, как капля ледяной воды на затылок. — Не говори лишнего. Твои аргументы — твоё происхождение, твой ум и твоя воля. Прояви слабость — и ты станешь инструментом. Прояви силу — и, возможно, тебя сочтут союзником. Всё на благо семьи, Андромеда, ты меня понимаешь? Она медленно кивнула в ответ, выдерживая взгляд тетки. Андромеда приложила ладонь к дереву, и дверь бесшумно отъехала в сторону, впустив узкую полосу тусклого света. Вальпурга отступила, растворившись в тени коридора, оставив её одну на пороге. Андромеда сделала глубокий, беззвучный вдох, заставляя разум Рины взять верх над дрожью в коленях Андромеды. Оценка угроз. План отступления. Контроль. План отступления был нулевым. Контроль — единственным оружием. Она переступила порог. Дверь закрылась за ней так же тихо. Кабинет Абраксаса был погружен в полумрак. Единственным источником света был большой камин, где медленно пожирали поленья ярко красные пламена, отбрасывающие на стены, заставленные книгами, не естественные, а бордовые тени. Воздух пах старым пергаментом, дорогим коньяком и чем-то ещё — металлическим, напряжённым, как перед грозой. За массивным письменным столом, спиной к камину, сидел мужчина. Он не был похож на злобного главу культа из рассказов Беллы или тирана, сотканного из страхов её матери. Ему на вид было лет двадцать семь. Темные, почти черные волосы, безупречно уложенные. Черты лица — удивительно правильные, даже красивые, но в этой красоте была ледяная, безжизненная правильность античной статуи. Он был одет в безупречный темный костюм, сверху которого была мантия, явно дорогая, даже невооруженным глазом заметно. И глаза. Тёмно-синие, почти как сапфиры в этом свете. И в них, когда он поднял взгляд на неё, ей на миг померещился красноватый, преломленный отблеск. Камин, — мгновенно отсекла она мысль. Только отблеск камина. Он не встал, изящным движением указал на кресло напротив. — Присаживайтесь, мисс Блэк. Голос—вот что было самым неожиданным. Он был низким, бархатистым, полным безмятежного, почти гипнотического спокойствия. В нём не было ни высокомерия Люциуса, ни фанатичного визга Беллы. Это был голос человека, абсолютно уверенного в своей власти и не нуждающегося в её демонстрации. Андромеда молча подошла и села, держа спину идеально прямой. Она сложила руки на коленях, скрывая дрожь в пальцах складками парчи. Минуту, другую, он просто смотрел на нее. Его взгляд был подобен рентгеновскому лучу — обнажающим, изучающим, лишённым всякой человеческой теплоты. Он рассматривал не девушку, а генетический образец. — Вы знаете, зачем вы здесь, мисс Блэк? — наконец спросил он. Вопрос прозвучал как начало экзамена. Рина внутри неё мгновенно проанализировала варианты. Ложь будет очевидна. Лесть — опасна. Прямота — единственная тактика, которая могла сработать с таким противником. — По той информации, что у меня есть, вы проявили интерес ко мне как к потенциальной… партии, — ответила она, голос ровный, почти бесстрастный. — Хотя, признаться, мне не хватает ключевых данных для полноты картины. Вы, например, так и не представились, хотя моё имя, полагаю, вам известно. Уголок его идеального рта дрогнул на миллиметр. Не улыбка, скорее тень чего-то, что могло бы быть усмешкой. — Том, — сказал он просто, как будто это имя что-то объясняло. И тут же, не дав ей опомниться от того, что он так легко назвал то самое имя, которое её отец произнёс с таким отвращением, переменил тему. Он взял со стола лист пергамента. — Ваши академические успехи впечатляют. Особенно глубина познаний в древних рунах. Профессор Вектор отзывается о вас как об одной из самых одарённых учениц за последнее десятилетие. У вас аналитический ум, мисс Блэк. И, что немаловажно, — он бросил на неё быстрый взгляд, — вы умеете слушать и, судя по вашей репутации в Слизерине, сохранять лояльность. Для будущей жены человека, стремящегося к высотам, это бесценные качества. И, конечно, родословная—чище не бывает. Он отложил пергамент. Его тёмно-синие глаза снова впились в неё. — Вы, наверное, задаётесь вопросом: зачем именно вы? Ведь есть ваша сестра Беллатрикс. Её… энтузиазм в отношении наших общих целей не оставляет сомнений. Андромеда почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он говорил о Белле так, как говорят о полезном, но шумном инструменте. — Именно. Она явно более… предана вашим идеям, — осторожно сказала Андромеда. — Родольфус Лестрейндж уже считает её своей. Я не стал бы отнимать у верного соратника его будущую жену, — он слегка склонил голову, и в его тоне прозвучала плохо скрываемая насмешка над самой идеей подобных «чувств». — Не думайте обо мне так плохо, мисс Блэк. Мои текущие амбиции, по совету лорда Малфоя, лежат в плоскости… легальной политики. Через четыре года — выборы министра магии. Мирный подход, реформы, обновление устаревшей системы изнутри. Для такого пути нужен соответствующий имидж. Умная, с безупречной происхождением, супруга — часть этого имиджа. Вы идеально подходите. Он говорил это так убедительно, так разумно. Почти как Абраксас, только в десятки раз более харизматичный и опасный. Андромеда почувствовала ловушку, и, прямо в этот момент, она закрывалась вокруг неё с такой изящной, беззвучной точностью. Она решилась на отчаянную прямоту. Безумную попытку спастись. — Мистер… Том, — начала она, встречая его взгляд. — То, что я слышала о вашей… политике, о целях вашего «клуба» из уст моей сестры… Мне это не по душе. Я не разделяю этот фанатизм. Ненависть, основанная на крови, кажется мне не просто ошибочной, но и стратегически глупой. Волшебников и так мало, особенно сейчас, после Первой магической. А то, что вы сейчас продвигаете, уж простите, -она сделала паузу, а затем продолжила.—…напоминает идеи Гитлера и Гриндевальда. Ни один из них не закончил свою жизнь спокойно. Она замолчала, ожидая взрыва, ледяного гнева, немедленного конца. Но его лицо не изменилось. Лишь в глубине этих синих глаз, куда теперь не достигал свет камина, что-то шевельнулось. Не гнев. Интерес. Холодный, хищный интерес учёного, обнаружившего у подопытного неожиданную реакцию. — Гриндевальд еще жив, —поправил он.—А фанатизм — удел простых умов, мисс Блэк, — произнёс он мягко. — Я же говорю о порядке. О естественной иерархии, подтверждённой не только кровью, но и силой. Ваша сила — в интеллекте. Это ценно. А что до вашего… несогласия, — он сделал паузу, словно пробуя это слово на вкус, — то это даже к лучшему. Слепая преданность, как у вашей сестры, хороша для солдата. Для будущей жены министра, а впоследствии, быть может, и не только министра… требуется критический ум.Чтобы вызывать доверие у тех, кто ещё сомневается. Вы, с вашим скептицизмом и безупречным именем, сможете быть моим самым убедительным аргументом. Андромеда застыла, не находя слов. Она поняла, что скорее всего ему глубоко плевать, какие у нее взгляды. Нужна подходящая кукла—вот она. Блеет что-то? Не суть важно. Он встал. Его тень, удлинённая алым пламенем, накрыла её, холодная и безразмерная. Он подошёл к камину, повернулся к ней спиной, глядя на огонь. — Я не требую от вас ответа сейчас. Я предлагаю вам… изучить вопрос. Подумать. Ваша семья, разумеется, одобрит этот союз. Но мне интересна ваша добрая воля, мисс Блэк. Сознательный выбор разумного существа всегда прочнее, чем подчинение грубой силе или традиции. Он обернулся. Свет камина теперь освещал его сзади, оставляя лицо в тени. Видны были только контуры и эти два тёмно-синих пятна, смотрящих на неё из мрака. — Возвращайтесь на бал. Наслаждайтесь вечером. И помните наш разговор, у вас есть время до конца учебного года. Я ценю вашу прямоту. Это редкое качество. Не теряйте его. Это было откровенным указанием уйти. Приговор был не вынесен, но процедура началась. Ловушка захлопнулась, оставив внутри неё иллюзию пространства для манёвра. Андромеда встала. Ноги слушались её. Она кивнула — коротко, без поклона, просто подтверждая, что поняла. Ни слова больше, развернулась и пошла к двери. Спиной она чувствовала его взгляд, впивающийся ей между лопаток. Дверь снова открылась сама. Коридор, ярко освещённый после мрака кабинета, показался ей неестественным, бутафорским. Она сделала шаг, и дверь закрылась, отрезав её от того кабинета, от того взгляда, от того тихого, бархатного голоса, предлагавшего ей стать соучастницей. Она прислонилась к холодной стене, закрыв глаза. Отказаться — значит навлечь гнев на себя и, возможно, на Сигнуса с Друэллой. Согласиться — стать частью машины, которую она презирала. «Изучить вопрос». Это звучало как приговор с отсрочкой. И она знала, что у неё нет выбора. Оставалось только решить, какую цену она согласна заплатить и можно ли, находясь внутри самой пасти чудовища, попытаться вырвать у него несколько зубов. С выпрямленной спиной, с лицом, застывшим в безупречной маске Блэк, она пошла обратно к музыке, свету и таким раздражающим сейчас людям. Шум бала нарастал с каждым шагом, приближаясь гулом голосов и обрывками музыки. Но Андромеда едва его слышала. В ушах ещё стоял тот бархатный, бесстрастный голос, а перед глазами плясали бордовые тени от камина, сливавшиеся с темно-синими, слишком проницательными глазами. Она шла почти на автомате, её пальцы в перчатках судорожно сжимали складки парчи. Именно поэтому она почти пропустила первый приглушенный звук — резкий, женский, заглушённый стоном ярости, донесшийся из бокового коридора слева. Не крик, а скорее шипение, полное такого накала, что он пробился сквозь туман её собственных мыслей. Она замерла. Инстинкт Рины — оценить угрозу, источник — сработал мгновенно. Это не была светская перебранка. Это было что-то острое, возможно, опасное. Музыка из бального зала на секунду стихла, сменившись более плавной мелодией, и в образовавшейся тишине голоса стали различимы. — …вести себя как подобает будущей леди Лестрейндж! Ты позоришь не только себя, но и меня! — мужской голос, Рудольфус, но не тот, надменный и холодный, каким она его знала. В нём звучало сдавленное, свинцовое бешенство. — Я не твоя собственность, Рудольфус! И не намерена притворяться пустой куклой, которую ты выставишь в гостиной! — Это была Беллатрикс. Но и её голос был иным — не пламенным от убеждённости, а острым от личной обиды, от ущемлённой гордости. В нём слышались слёзы, которые она никогда бы не допустила на людях. И дома. «Особенно дома, -поправила себя же она.» Ее старшая сестра всегда пыталась быть лучше, сильнее, в надежде, что отец или мать снизойдут до нее. Наверное надеялась, на признание, а затем и возможность остаться в роду, как старшая второй ветви. Бывали случаи, когда главой рода становились женщины и они брали себе в мужья вторых-третьих сыновей других влиятельных родов. Однако, как только Бэлле исполнилось семнадцать, ее быстро обручили с Лейстрейнджем. Около двух недель после этого она не выходила из дома. А выйдя, стала раздражительней и агрессивней, все делали вид, будто не замечают этого. Словно это естественно. Андромеда, забыв обо всём, осторожно ступила в боковой коридор, погружённый в глубокую тень. В конце его, в нише перед огромным, тёмным окном, вырисовывались две фигуры. Рудольфус, высокий и мрачный, стоял, заслоняя Беллу от всего света. Его плечи были напряжены. Беллатрикс, в своём чёрном бархате, казалась меньше, сжавшейся, но её поза была агрессивной, грудная клетка вздымалась от частого дыхания. — Собственность? — голос Рудольфуса понизился, став шепотом, от которого стало ещё страшнее. — Ты — вложение. Дорогое, статусное вложение моей семьи. И я требую, чтобы оно не теряло в цене из-за твоего истеричного поведения! Только глухой не слышал тебя сегодня, я не говорю даже о количестве выпитого алкоголя! — Я имею право.! — Молчи! Щелчок был коротким, сухим, ужасно громким в каменной тишине коридора. Это не был удар кулаком. Это была пощёчина. Открытой ладонью, с холодной, расчётливой силой. Звук шлёпка кожи о кожу отозвался эхом в пустом пространстве. Воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Даже музыка из зала казалась приглушённой. Беллатрикс не вскрикнула. Она отшатнулась, прижавшись спиной к холодному стеклу. Рука медленно потянулась к щеке, где уже проступал красный след. Но не это было самым страшным. Самым страшным были её глаза. Широко раскрытые, полные не боли, а абсолютного, животного шока. В них не было ни ярости, ни фанатичного огня, только чистое, детское недоумение и унижение. Она смотрела на Рудольфуса, своего избранника, жениха, соратника по «великому делу», как на внезапно проявившегося незнакомца-чудовища. Рудольфус выпрямился. Он дышал тяжело, но его голос, когда он заговорил снова, стал ледяным, ровным, как тонкая стальная пластина. — Это пока так, — прошипел он, наклоняясь к ней так близко, что их лица почти соприкоснулись. — Но скоро это изменится, после свадьбы ты научишься знать своё место. Или я научу тебя. Мягко или жёстко — выбирай. В этот момент что-то внутри Андромеды — не Рины, не холодной расчётливой части, а чего-то глубокого, сестринского, того, что осталось от настоящей Мэдди и что её новая сущность не смогла до конца задавить — сорвалось с цепи. Возможно, это была накопившаяся злость на весь этот вечер, на Вальпургу, на Люциуса, на Тома в кабинете. Возможно, просто отвращение при виде этого холодного насилия над тем, кто, несмотря ни на что, был её кровью. Она вышла из тени. Её шаги по каменному полу прозвучали чётко и громко. Оба — и Рудольфус, и Белла — резко обернулись. На лице Лестрейнджа мелькнуло раздражение, быстро сменившееся привычной высокомерной маской. В глазах Беллатрикс — паника, стыд и дикая, непонятная надежда. — Кажется, вы заблудились, Андромеда, — холодно произнёс Рудольфус, делая шаг, чтобы заслонить от неё Беллу. — Бал в другом конце. Андромеда не остановилась. Она подошла так близко, что почувствовала запах его дорогого одеколона и чего-то более резкого — пота и гнева. — Нет, кажется, это вы заблудились, Рудольфус, — её голос звучал тихо, но в нём не дрогнуло ни единой нотки. Он был ровным, как лезвие. — Заблудились в понятиях о том, как джентльмен обращается со своей невестой. Или со своей «инвестицией», как вы изволили выразиться. Рудольфус нахмурился, его брови сошлись в тёмную линию. — Это не твоё дело, уйди по-хорошему, Блэк. — Моя сестра — моё дело, — отрезала Андромеда. Её серые глаза, такие же, как у Сириуса, но сейчас наполненные не бунтом, а холодной, смертельной серьезностью, встретились с его взглядом. — И то, что я только что увидела, выглядит не как воспитание будущей леди, а как обыкновенная бытовая трусость. Бить того, кто слабее и зависит от тебя. Очень по-свински. Я не думала, что Лестрейнджи опустились до такого. Он побледнел. Оскорбление, брошенное так прямо, женщиной, да ещё и младшей, было неслыханным. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, девчонка, — его голос снова начал набирать громкость. — Я понимаю, что если малейший слух об этом дойдёт до моего отца, а тем более до моей тёти Вальпурги, — Андромеда сделала крошечный шаг вперёд, заставляя его инстинктивно отступить, — то ваш брак может внезапно столкнуться с… непреодолимыми сложностями. Блэки не отдают своих дочерей под руку тем, кто не может контролировать свои собственные руки. Мы предпочитаем, чтобы наши инвестиции приносили дивиденды, а не синяки, —она ощутимо ткнула его в грудь, добавив в это щедро магию. Рука тут же отозвалась болью, из-за отсутствия разгона магии по телу перед этим, наверняка отнимется на вечере или, что хуже, день. Однако, она этого не показала, а вид откинутого на пару шагов Рудольфуса, в шоке прижавшего руку к источнику боли, мигом унесли все отрицательные мысли. Она повернулась к Белле, которая смотрела на неё, словно привидение. В её глазах шла борьба — униженное желание отвергнуть помощь и дикая, невысказанная благодарность. — Бэлла, идём. Твоя причёска требует поправки. Беллатрикс молча кивнула, один раз, будто марионетка. Она обошла Рудольфуса, не глядя на него, и встала рядом с Андромедой, опустив голову. Её гордая, безумная осанка была сломана. Рудольфус стоял, полусогнутый, сжимая кулак на фраке. Ярость кипела в нём, но холодный расчёт, вбитый в него с детства, уже брал верх. Скандал сейчас, на балу у Малфоев, с участием двух Блэков… Это могло разрушить всё. Они шли молча. Дрожь в руке Беллы, которую та пыталась скрыть, передавалась Андромеде через складки платья. Только когда они свернули в дамскую комнату для гостей, пустую и прохладную, Беллатрикс вырвала руку и отшатнулась к стене. — Зачем? — выдохнула она, и её голос был хриплым, разбитым. — Зачем ты это сделала? Чтобы унизить меня ещё больше? Андромеда посмотрела на отражение сестры в огромном зеркале — на распущенную прядь волос, на алое пятно на щеке, на глаза, полые от потрясения. — Я сделала это потому, что он не имел права, — сказала она просто. — И потому что ты — моя сестра. Даже если ты выбрала идти по той дороге, по которой я никогда не пойду. Беллатрикс закусила губу. Слёзы, которых она, казалось, уже не могла пролить, навернулись на её ресницы. Она резко отвернулась. — Он… он прав. Я позорю его. Я слишком… — Замолчи, Бэлла, — тихо, но твёрдо прервала её Андромеда. — Никто не имеет права бить тебя. Никто. Даже если ты ошибаешься. Даже если он — твой будущий муж. Запомни это. Она подошла к умывальнику, намочила в холодной воде уголок бархатной салфетки и протянула сестре. — Приложи. И соберись. Вальпурга не должна этого видеть. Никто не должен. Беллатрикс медленно взяла салфетку, прижала к щеке. — Он пожалеет об этом, — прошептала она так тихо, что это было больше похоже на мысли вслух. Андромеда ничего не ответила. Она поправила собственные волосы в зеркале, глядя на своё отражение — на девушку в тёмно-синей парче, которая только что бросила вызов жениху из древнего рода и заступилась за сестру-фанатичку. Она чувствовала пустоту и странное, горькое удовлетворение. Сегодняшний вечер принёс ей не только удушающее предложение, но и понимание, что цепи, сковывающие её семью, затягиваются туже, чем она думала. И что, возможно, единственный способ не сломаться — это найти точку опоры, даже если это точка — в защите тех, с кем ты не согласен. — Возвращаемся на бал, — сказала Андромеда устало.—Может, даже получится отпросится у родителей уйти пораньше. —Мечтай, -фыркнула сестра, но двинулась на выход. —Сириус с нами, тетя будет рада сплавить его, пока он не натворит дел, — пожала она плечами с улыбкой. Белла, искоса на нее посмотрев, тоже усмехнулась и добавила: —Хоть какая-то польза от этого ненормального. Андромеда закатила глаза, не собираясь вступать в спор, но с той же улыбкой. *** Два дня после бала в поместье Малфоев были пропитаны странной, двойственной атмосферой. С одной стороны — ледяное, молчаливое удовлетворение Вальпурги. Она не хвалила открыто, но в её взгляде, когда он скользил по Андромеде за завтраком, читалось нечто вроде одобрения. Миниатюрная победа. Племянница не опозорилась, произвела впечатление, и — самое главное — удостоилась приватной аудиенции. Об этом знали только они трое: она, Вальпурга и, вероятно, Орион. Но даже это знание висело в воздухе тяжёлым, значимым шёпотом. Сириус отсутствовал. Его отъезд к Поттерам прошел под аккомпанемент ледяного молчания со стороны Ориона и нервных вздохов Друэллы. Вальпурга же махнула рукой, как будто отряхиваясь от назойливой пыли. «Пусть балуется с этими вырожденцами. Пока он не делает ничего непоправимого, он хотя бы не на виду». Андромеда видела, как Регулус провожал брата взглядом, полным смешанных чувств — то ли зависти к его бегству, то ли презрения к его слабости. Нарцисса дулась. Это выражалось в том, что она теперь предпочитала общество Регулуса — тихое, правильное, предсказуемое. За завтраком и обедом она отворачивалась, если Андромеда пыталась заговорить, отвечала односложно и смотрела куда-то мимо. Детский, инфантильный бойкот сестры, которую она считала предавшей их союз, где старшая сестра всегда поддержит и выслушает, даже если у нее свои дела и проблемы. Андромеда, помня свои шестнадцать и ту нервную, требовательную рану, что зияет в этом возрасте, не пыталась настаивать. Цисси требовала внимания, как требую его все подростки, не понимая, что в их мире внимание — это обоюдоострое оружие, и за него часто приходится платить куда более высокую цену, чем каприз. А вот с Беллатрикс происходило нечто новое. Не дружба, конечно. Не откровенность. Но некое приглушённое перемирие, рождённое в темноте того коридора у Малфоев. Они не говорили о случившемся. Белла, казалось, вытеснила тот эпизод в какую-то тёмную, запечатанную кладовую сознания. Но в её взгляде, когда он случайно встречался со взглядом Андромеды, уже не было прежнего снисходительного раздражения. Была осторожность, странная незащищённость и… любопытство. Именно это любопытство, вероятно, и привело Андромеду в музыкальную комнату на третий день после бала. Эта комната редко использовалась по прямому назначению. Она служила скорее складом для мебели в и портретов менее значимых предков. Но в дальнем углу, времен прадеда Арктура, стояло фортепиано. И там же, у высокого окна, через которое лился бледный зимний свет, стояла Беллатрикс. Она играла на скрипке. Не виртуозно, но со страстью, которая превращала технические огрехи во что-то второстепенное. Это была какая-то бурная, незнакомая Андромеде пьеса — полная резких скачков, агрессивных пиццикато и внезапных, пронзительных нисходящих пассажей. Музыка вырывалась из-под смычка, как крик, как вызов. Белла играла с закрытыми глазами, её брови были сведены в напряжённую складку, пальцы левой руки бежали по грифу с почти жестокой силой. Андромеда остановилась на пороге, не решаясь войти. Она наблюдала. В этой Белле — сосредоточенной, отдающейся дикому, необузданному чувству — не было ни тени будущей безумной фанатички. Здесь была просто девушка, выплёскивающая в звуках всю свою ярость, боль, подавленную волю и, возможно, страх. Музыка оборвалась на высокой ноте, перешедшей в скрип. Белла открыла глаза, её грудь вздымалась. Она заметила сестру в дверях и не вздрогнула, лишь медленно опустила смычок. — Подслушиваешь? — её голос был хриплым от напряжения. — Звуки доносились до библиотеки, — солгала Андромеда, делая шаг вперёд. Белла фыркнула, но поставила скрипку в футляр с неожиданной бережностью. — Старая соната Вергилия Йорка. Никто её сейчас не играет. Слишком хаотична. — Мне понравилось, — сказала Андромеда искренне. Её взгляд упал на фортепиано. Воспоминание — о другом мире, о другом «я» — всплыло неожиданно и остро. Длинные вечера за нотами, когда музыка была единственным убежищем от тоски по погибшей матери. — Можно? — она кивнула в сторону инструмента. Белла удивлённо подняла бровь, но пожала плечами. Клавиши были слоновой кости, пожелтевшей от времени, но целыми. Она провела пальцами по ним, вызвав глухой, расстроенный гул. Потребовалось несколько минут и тихое заклинание «настроенного слуха», чтобы привести инструмент в более-менее приемлемое состояние. Она села удобнее и позволила пальцам найти дорогу самим. «Gymnopédie No. 1». Медленная, гипнотическая, бесконечно грустная и в то же время отстранённая мелодия заполнила комнату. Звук был неидеальным — струны старого рояля звучали глуховато, с лёгким металлическим призвуком. Но это даже подходило. Это была музыка не для балов, не для демонстрации мастерства. Это была музыка для пустых комнат, для воспоминаний, которые нельзя вернуть. Андромеда закрыла глаза. На секунду она перестала быть Блэк, перестала быть Риной, застрявшей в чужой судьбе. Она просто была сознанием, плывущим в потоке чистых, печальных звуков. Мир сузился до тактильных ощущений — прохладных клавиш под пальцами, слабого вибрации дерева. И тогда к её мелодии присоединился другой голос. Сначала осторожно, словно пробуя воду. Скрипка Беллатрикс. Не та буря, что была до этого, а нечто приглушённое, вкрадчивое. Она не знала этой музыки, но её слух, её инстинктивное чувство гармонии позволили ей подстроиться. Она играла не повторяя мелодию, а создавая для неё ломкий, чуть нервный фон. Иногда, на мгновение, в её партию прорывалась знакомая агрессия, резкий рывок, но она тут же гасила его, возвращаясь к общему, меланхоличному тону. И в этих редких прорывах было что-то щемящее — как будто сама сущность Беллы, её неукротимая ярость, на секунду пробивала броню чужой, спокойной музыки, и это делало звучание только богаче, человечнее. Последний аккорд растаял в тишине комнаты. Андромеда открыла глаза. Беллатрикс стояла, опустив скрипку, и смотрела на неё с нечитаемым выражением. — Слишком медленно, — сказала она наконец, но в её голосе не было критики, лишь констатация. — И… странно. Без развития. Как будто оно застыло в одной точке и просто дожидается конца. Откуда это? Я не узнаю. Андромеда мягко закрыла крышку клавиатуры. — Один маггловский композитор. Эрик Сати. Он жил не так давно. На лице Беллы ничего не изменилось, но её пальцы чуть сильнее сжали гриф скрипки. — Маггловский, — повторила она без интонации. Она отложила скрипку и подошла к пюпитру, где лежала потрёпанная тетрадь с нотами. Быстрым, привычным движением она стала листать её. — И где ты, чистокровная Блэк, могла услышать маггловскую музыку? — её голос приобрёл лёгкий, опасный оттенок. Она не смотрела на сестру, сосредоточившись на нотах. — Ты что, как Сириус, стала тайком шляться по маггловскому Лондону? Или завела себе магглорождённого приятеля, который просвещает тебя в искусствах? Андромеда усмехнулась — коротко, без веселья. — Успокойся, Бэлла. Нет, я не шляюсь и не завожу сомнительных друзей. Просто слышала когда-то. Запомнилась мелодия. Вот и всё. Белла захлопнула тетрадь. Она повернулась, и её чёрные глаза, всегда такие яркие от фанатизма или гнева, сейчас были просто внимательными, изучающими. — «Когда-то», — повторила она. — В Хогвартсе? В Гриммо? Здесь малейший намёк на маггловскую культуру выжигают калёным железом. Не ври мне, Мэдди. Вызов висел в воздухе. Старая Андромеда смутилась бы, начала запинаться. Рина внутри просто устало взвесила варианты. Правда была невозможна. Хорошо сработанная ложь требовала деталей, которых не было. Осталось только одно — наглость и полуправда. — А ты проверяла все потайные комнаты в этом доме? — спросила она, приподняв бровь. — Все сундуки на чердаке? Все книжные шкафы? Наш прадед Финеас Найджелус, говорят, коллекционировал маггловские диковинки — от часов до музыкальных шкатулок. Кто знает, что могло заваляться, — она встала, отряхивая с колен невидимую пыль.— Музыка — это просто звуки, Бэлла. Они либо трогают душу, либо нет. Всё остальное — предрассудки. Она уже собиралась уйти, когда голос сестры остановил её. Тихий, без обычной язвительности или жара.Андромеда обернулась. Беллатрикс стояла у окна, её профиль был резким на фоне серого неба. — Она… не лишена изящества. Для маггла. Это было так непохоже на всё, что Андромеда слышала от неё раньше. Не признание, конечно и даже не комплимент. Но крошечная трещина в монолите её предубеждений. — Спасибо, — просто сказала Андромеда. — Может, сыграем ещё что-нибудь? Но уже что-то твоё. Только, пожалуйста, помедленнее. У меня пальцы уже отвыкли. Уголок губ Беллатрикс дрогнул. Почти улыбка. — У тебя всегда были слабые пальцы. Ленилась заниматься. Ладно. Есть одна старая ария… не маггловская, успокойся. Её пела наша прабабка Цитера. Говорят, она сводила с ума мужчин своим голосом. Посмотрим, сможем ли мы повторить это на скрипке и расстроенном рояле. *** Андромеда сидела в кресле у потухшего камина, держа в руках тот самый толстый, потрёпанный дневник. Свет от люмоса отбрасывал пляшущие тени на страницы, превращая аккуратные строчки в тайные послания. Сириус Блэк I, как выяснилось, привёз свою черкесскую невесту не в гостеприимные объятия семьи, а в каменный мешок. Особняк в Бургхеде, северном, суровом и изолированном поместье Блэков того времени, стал её тюрьмой на два года. Молодой, гордой Адиюх, выросшей среди гор и воинских традиций, где честь женщины измерялась её свободой и силой, предстояло стать «леди». Сначала — язык. Они общались на ломаном немецком, общем для выпускников Дурмстранга. Сириус, учился там вместе с Асланом, погибшим женихом Адиюх, и её старшим братом Чаримом. «Он дает мне книги, — писала Адиюх угловатым, но уже уверенным почерком, выучившим английские буквы. — Толстые, скучные книги об этикете, генеалогиях и магических теориях, которые здесь считают единственно верными. Воздух здесь спёртый, пахнет плесенью и тоской. Иногда приезжает Чарим. Он смотрит на меня с такой болью и виной, что я хочу кричать. Он знает. Я уверена, что знает. Мой брат — гость в доме убийцы своего друга и тюремщика своей сестры. Иногда я ловлю его взгляд и вижу там ту же ярость, что кипит во мне. Но мы оба молчим». Андромеда перевернула страницу, её пальцы чуть дрожали. Она узнавала этот гнев. Чувство ловушки, смирения перед лицом непреодолимой силы, замаскированной под долг и традицию. Но Адиюх оказалась сильнее, чем можно было предположить. Выучив язык, она вырвалась — не только физически, но социально. Её красота, экзотическая для туманного Альбиона, её странный акцент, принятый сначала за французский, её молчаливая, трагическая аура — всё это сделало её неожиданной звездой в узком, снобистском кругу магической аристократии. Ею заинтересовались, приглашали. Леди находили её «очаровательно дикой», лорды — загадочно притягательной. И тут проснулся Сириус. Не любовь, не нежность, а собственническая, удушающая ревность. «Он запретил мне выезжать без него, — почерк стал резче, буквы впивались в бумагу. — Сказал, что я выставляю себя и его на посмешище, что моё место — здесь, с детьми. Хабзэ не позволяет мне спорить с мужем открыто. Но я не рабыня! Я буду улыбаться его гостям, буду говорить правильные слова, но в моих глазах он будет всегда читать презрение. И это сводит его с ума ещё больше». Андромеда откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Она видела это. Видела высокие стены Бургхеда, унылый пейзаж за окном, красивую женщину в дорогих, но чуждых ей платьях, медленно угасающую в золотой клетке. Она умерла через семь лет, при родах четвёртого ребёнка. Три девочки. И наконец — мальчик, наследник.Сириус не женился снова. Его горе, если это и было горем, быстро превратилось в чёрную, саморазрушительную ярость. Он запил, забросил дела, отдал детей на попечение эльфам. Девочки выросли без матери, с пьяным, озлобленным отцом в огромном, холодном доме. Старшая, названная Андромедой (имя было стёрто в дневнике, будто его пытались выцарапать), поступила в Дурмстранг. Там она встретила своего будущего мужа — турка с черкесской кровью, сына посла. «Она искала корни, — прошептала Андромеда про себя. — Искала хоть что-то от матери». Вторая дочь умерла молодой от «змеиной чахотки» — редкой магической болезни, симптомы которой Андромеда как маг-следователь знала: ломота в костях, синие прожилки на коже, постепенный паралич. Возможно, это было просто несчастье. А возможно — следствие заброшенности и тоски. Третья сбежала. Вышла замуж по любви за Лавгуда — представителя небогатого и чудаковатого рода. Разрыв с семьёй был окончательным. Сын, названный в честь деда Альфарда, стал «достойным наследником». Он поднял род из трясины отцовского забвения, женился выгодно, восстановил состояние и репутацию. И, вероятно, вычеркнул из семейной истории всё, что напоминало о трагичной, мятежной черкешенке, принесшей в их кровь и страсть, и проклятие. Андромеда аккуратно закрыла дневник. Тишина библиотеки теперь казалась не пустой, а населённой призраками. Призраками женщин, подавленных долгом, призраками девочек, выросших без любви, призраком мальчика, вынужденного стать «достойным» в мире, где достойность измерялась умением забывать. —Кричер, — тихо позвала она. Воздух с хлопком истриснулся, и старый, сморщенный домовик предстал перед ней, его огромные глаза блестели в свете свечи. Он склонился в низком поклоне, почти касаясь носом пола. — Госпожа звала Кричера? — Да, Кричер. Сириус Блэк I. Тот, что был женат на… иностранке. Остался ли его портрет в доме? Кричер выпрямился, его лицо стало задумчивым, будто он рылся в архивах своей долгой памяти. — Да, госпожа. Портрет молодого господина Сириуса висит в восточной галерее верхнего этажа. Но он… спит. Кричер слышал, он не просыпался больше ста лет. С тех пор, как старый господин Арктурус приказал перенести его туда. «Спит». Значит, либо магия портрета угасла от невостребованности, либо сам Сириус I не желал общаться с потомками, предпочитая вечный сон воспоминаниям. — А её портрет? Адиюх? На лице Кричера, обычно выражавшем только подобострастие и преданность, мелькнуло нечто — мгновенная, едва уловимая заминка. Его большие уши дрогнули. — Портрет… госпожи Адиюх… наказан. — Наказан? Что это значит, Кричер? Где он? Домовик заёрзал, понизив голос до конспиративного шёпота, полного странного смешения страха и тайного знания. — Он заперт в Гринготтсе, в самом глубоком сейфе семьи. Тот, что под восемью заклятиями и охраной дракона. Андромеда знала о его существовании — туда отправляли самые опасные или самые позорные для семьи реликвии. Тот сейф открывался только прямым наследником или главой семьи и, по крайней мере, одного управляющего банка. Но портрет? За что? — Почему? За что её портрет заперли, как опасную вещь? Кричер оглянулся, хотя в библиотеке кроме них никого не было. Он придвинулся так близко, что Андромеда почувствовала запах старой пыли и магии, исходящий от него. — Она рассказывала о Черкессии внукам и правнукам, — голос его стал совсем тихим, зловещим. — И один из её правнуков, Арктурус Блэк, наследник рода, послушался. Двести лет назад он уехал в туда и больше его не видели. Поиск по крови тоже не помог… Андромеда застыла. История повторилась. Сначала дочь, бежавшая к черкесским корням через брак. Затем праправнук, отправившийся на их поиски. Ирония была настолько горькой, что Андромеда не смогла сдержать короткой, беззвучной усмешки. Арктурус Блэк, искавший Черкессию двести лет назад. А она, Рина, черкешенка по крови и духу, теперь заперта в теле его дальней родственницы, в самом сердце семьи, которая так боялась её влияния. «Хабзэ», — подумала она, глядя на потухший камин. Закон, обычай. Он сковывал Адиюх. Он же, в каком-то извращённом виде, сковывал теперь её — долг перед семьёй, ожидания, брак как союз. Однако, у Адиюх не было выбора. У Рины… он, возможно, был. — Кричер. Принеси мне портрет Сириуса Блэка Первого. В мою комнату. Тихо. Чтобы никто не знал. — Но, госпожа… он спит… — Принеси, — её голос не дрогнул. В нём прозвучала сталь, что часто была в голосе Вальпурги. Кричер задрожал всем телом, но кивнул. — Приказы госпожи — закон для Кричера, — он щёлкнул пальцами и исчез. Андромеда осталась одна. Она смотрела на дневник, лежащий у неё на коленях. Завтра. Завтра ей нужно будет попасть в Гринготтс. В сейф Блэков. У неё не было формального права. Зато был Сириус, который так некстати был у Поттеров. Нужно будет ему написать с утра и днем отвести в банк. И нужно придумать алиби.