Штормовая Принцесса

Я резко распахнула глаза и села в постели. Ладонь сама легла на лицо — убедиться, что я здесь, в своей комнате, в своём теле, а не в той мерзлой версии прошлого, где я брожу по замкам и разговариваю с призраками в фамильных лицах. Под пальцами была кожа. Тёплая. Живая. Сердце колотилось так, будто я только что бежала вверх по лестнице — и всё равно не успела. За окном стояла ночь. Где-то внизу скрипнуло — то ли ступенька, то ли дверь. Обычный гостиничный звук. Оттого и бесил: мир спокойно жил дальше, пока я среди ночи разбиралась с собственной головой. Я выдохнула и снова откинулась на подушки, уставившись в потолок. Сон не вернулся. Он вообще редко возвращался, если я просыпалась вот так — резко, будто кто-то дёрнул меня за невидимую нить. И сколько ещё это будет длиться? Кошмары о прошлом, которого уже нет. Я-то думала, давно с собой разобралась. Столько лет прошло, столько всего пережито — а мозг всё ещё считает нужным таскать меня туда по ночам, как пьяного должника к старому счёту. Простыня холодила запястья. Я подтянула одеяло, но толку было мало. Тепло вообще вещь продажная: его можно купить, украсть, наколдовать. А покой так не работает. За него всегда платишь по-другому. И, как назло, именно тогда, когда платить уже нечем. Я повернула голову. Комната была ровно такой, какой я её оставила перед сном: плотные шторы, добротная мебель, сухой запах чистого белья и натёртого дерева. Хорошая гостиница. Не из тех, где по коридору с утра носятся чужие дети, а хозяйка ломится в дверь с криком «прибраться», будто у неё на тебя право. Здесь за деньги продавали не роскошь, а тишину. И делали это с тем же лицом, с каким в приличных домах делают вид, что у них нет семейных тайн. Я потерла лицо ладонями. Провела по вискам, скулам, лбу — будто мысль можно стереть, если нажать в правильном месте. Привычка выбирать лучшее когда-нибудь меня доконает. А может, уже доканывает, просто медленно и со вкусом. Мне нравилось думать, что это всё, что осталось от прежней меня: вкус к хорошим вещам и умение держаться так, будто я имею полное право быть там, где стою. Иногда я даже себе верила. Кровать тихо скрипнула, когда я снова села. На тумбочке стоял стакан с водой. Я взяла его, сделала глоток. Вода была холодной и честной. В отличие от воспоминаний. Столько времени прошло, а всё равно временами казалось, что ещё вчера у меня была семья. Любящая. Нормальная. Та, в которую можно возвращаться без оглядки. Я правда думала, что родители любят меня. Хотя, если честно, я просто долго делала вид, что не замечаю очевидного. Мне доставалось то, что оставалось после настоящего распределения: наследник, репутация, расчёт, выгода, удобство. Где-то между ними — я. Да, вероятно, они меня любили. По-своему. Как любят старшую дочь, но не наследницу. Как любят — и всё равно раз за разом выбирают не тебя. В коридоре что-то прошелестело — юбка, плащ, шаги. Потом стихло. Я замерла на секунду, слушая, как тишина снова натягивается на дом, как простыня на матрас. Никто не стучал. Никто не звал. Всё логично: я заплатила именно за то, чтобы меня не трогали. И всё же внутри сухо щёлкнуло: вот так и было всегда. Я до сих пор не могла понять, когда всё поехало. После маминого второго брака? Или позже — с рождения брата? Да, я была её наследием от первого мужа. У нас разводом никого не удивишь. Повторным браком — тоже. Первый муж не сделал мать счастливой. Иногда я ловила себя на дрянной мысли: может, если бы не я, того брака и вовсе не было бы. Ни первого мужа, ни ошибки, ни разговоров за закрытыми дверями, после которых в доме ничего как будто не менялось — кроме воздуха. Я сжала стакан так, что тонкое стекло впилось в ладонь. Хорошо бы швырнуть его в стену. Просто услышать звук, который подходит этой мысли. Но я не швырнула. Я давно научилась не оставлять следов там, где потом выставляют счёт. Оставалось только верить, что я такая же часть семьи, как младший брат. А не напоминание о чужой молодости, плохом выборе и прошлом, которое всем хотелось бы переписать. …Вот опять. Я снова полезла туда, где мысли бегают кругами, как мыши в пустой комнате: шуршат, суетятся, а толку никакого. Эти воспоминания не дают даже нормальной боли — только вопросы. А вопросы, если их вовремя не придушить, приходят ночью и начинают хозяйничать. Я поставила стакан обратно — слишком аккуратно, как будто от этого зависела устойчивость мира. Где-то вдалеке тикали часы. Не помню, слышала ли их раньше. Каждый щелчок звучал как чужая невозмутимость: время идёт, Мира. Даже когда ты упрямо стоишь на месте. Темнота давила. Казалось, я всё ещё внутри сна — просто он сменил декорации и решил прикинуться реальностью. Я встала. Пол под босыми ногами был тёплым — гостиница могла позволить себе камень, который держит не только форму, но и тепло. Я набросила халат, подошла к окну и отодвинула штору на палец. От стекла тянуло холодом. Он вошёл в суставы коротко и зло, как предупреждение: не лезь. Во дворе гостиницы для такого часа было слишком оживлённо. У конюшни горели фонари, внизу ходили люди, переговаривались негромко, деловито. Я прищурилась. По убранству лошадей было ясно: приехал кто-то важный. Не купец. Не мастер. Слишком дорогая сбруя, слишком чистые попоны, слишком спокойные лица у тех, кто сопровождает. Такие люди не смотрят по сторонам с любопытством. Они смотрят так, будто вокруг уже всё чьё-то — земля, двор, воздух и чужое молчание в придачу. Я отпустила штору. Меня это не касается. Я давно не в бегах. Документы в порядке. Лицензия при мне. Мне нечего бояться, повторила я про себя, как заклинание. Только заклинания обычно работают лучше, когда в них веришь, а не когда повторяешь их из упрямства. Даже если какой-нибудь местный аристократ решит меня задержать, ничего у него не выйдет. Силой — нет. Я не худший маг на этом материке. Юридически — тоже нет. Лицензия давала мне право плевать на большую часть мирских законов, правил и приличий. Мирские этого не любят, но спорить с лицензией не любят ещё сильнее. Среди магов ценятся навык и знания. Пол и возраст — в лучшем случае повод для дешёвой манипуляции, в худшем — приглашение ошибиться. Сама бумага, если уж на то пошло, мало что значит. Мирские обожают печати: им спокойнее, когда власть пахнет чернилами. Они верят в оттиски охотнее, чем в здравый смысл. А вот кольцо — другое дело. Кольцо уважали даже те, кто терпеть не мог магов. Оно не спорило, не оправдывалось и не требовало веры на слово. Его зачаровывали так, что снять можно было либо по доброй воле владельца, либо с трупа. Третьего не дано. Не потому, что маги романтичны. Просто мы практичны до хруста в зубах. Мирские любят писать правила. Мы любим делать так, чтобы их невозможно было обойти. С виду кольца у многих похожи: металл, форма, узор, имя рода. Обычный человек отличит разве что по цене камня. Мирские считают, что это дорогая безделушка. Маги — что это предупреждение. Магическим зрением не обманешь. На каждом кольце лежит отпечаток владельца — упрямый, яркий, личный, как почерк. Два мага могут носить почти одинаковые кольца, но сиять они будут по-разному: один — холодным резким светом, другой — тёплым, почти лживым, третий — так, будто рядом вот-вот грянет гроза. И это, пожалуй, одна из причин, почему я до сих пор жива: меня трудно перепутать. И ещё труднее — подменить. Я машинально провела пальцем по внутренней стороне запястья — там, где обычно носят браслеты, печати, знаки принадлежности. У меня ничего не было. И это вдруг показалось правильным. Даже если временами — одиноким. Мне повезло с наставником. Он сам был универсалом. И гонял меня по специализациям так, будто хотел выбить из меня не магию, а лень. Тогда я его за это ненавидела. Теперь была благодарна. Единственный человек, который ни разу не спросил: «Почему ты ушла?» — пока я сама не научилась отвечать на этот вопрос без желания кого-нибудь поджечь. Я повела плечами. Халат лёг мягко, тяжело — как дорогая вещь, которую надевают не по нужде, а потому что она напоминает: ты всё ещё умеешь выбирать. Тогда, при первой встрече, я даже не представилась ему. Он сам дал мне новое имя. Будто сразу понял, чего я боюсь сильнее всего: услышать прежнее и снова стать той девчонкой, которую можно поставить на место одним тоном. Я знала, что Бран Буревестник не берёт учеников. Все знали. Это было частью его легенды: Бран, который ни к кому не привязывается; Бран, который не отвечает за чужие судьбы; Бран, которому вполне хватает собственной. Но во мне жила нелепая, подростковая уверенность: меня он возьмёт. Господи, какая самоуверенная дура. Я до сих пор хорошо помню, как приехала к таверне, где, по слухам, он остановился. Я была подростком — худой, злой и слишком гордой, чтобы плакать при людях. Лошадь подо мной была чужая, краденная. Пальцы всё ещё дрожали после первого настоящего выброса магии. Я держала дар в себе, как держат горячий уголь: боялась уронить, боялась обжечься, боялась, что кто-нибудь заметит. У дверей таверны стоял мужчина. Высокий, плечистый, бородатый. И ругался так, что я сразу поняла — это он. У каждого мага свой язык. Кто-то разговаривает заклинаниями. Кто-то — взглядом. А кто-то — такой отборной бранью, что она звучит честнее любых клятв. Я спешилась, подошла, поклонилась и сказала: — Возьмите меня в ученицы. Рядом, спиной к нам, стоял второй мужчина. Услышав это, он рассмеялся. Смех был лёгкий, почти добродушный — и потому особенно мерзкий. Лёгкий смех редко приносит что-то хорошее. Он обернулся, хлопнул моего будущего наставника по плечу и пошёл внутрь, будто это его таверна, его ночь и вообще его мир, который снисходительно разрешил мне в нём появиться. У самой двери он наклонился к Брану и что-то шепнул ему на ухо — так тихо, что я не разобрала ни слова. Но я запомнила лицо наставника. Он изменился так, будто услышал не шутку. Позже, почти перед смертью, Бран всё-таки сказал, почему взял меня. Он проиграл желание другому магу. А тот, как последний кретин, пожелал: — Возьми ученика. Хоть портки тебе стирать будет. Так я и стала его ученицей. Теперь понятно, почему Бран так долго звал меня принцессой. Похоже, он и сам не решил, над кем именно смеётся — надо мной или над собой. Я всякий раз отвечала: — Я не принцесса. У меня есть имя. — Какое? — спокойно спрашивал он. И я молчала. Он ухмылялся — слишком уверенно, будто видел меня насквозь, будто у него в рукаве давно лежала лишняя карта, а я, как обычно, заметила это слишком поздно. А потом снова: — Принцесса. Как кличка. Как заноза. Как напоминание, что пришла я к нему не по судьбе, не по пророчеству и даже не по собственной исключительности, а по чужой дурацкой шутке. И всё равно осталась. Я решила собирать вещи и уезжать. В этом краю меня больше ничего не держало. К счастью — или, может, к сожалению, — от наставника мне досталась полезная привычка: не обрастать добром, которое не можешь унести на себе. Деньги я давно держала не под половицей, а в гномьем банке. Проценты они драли так, будто мстили всему человечеству разом, зато дело знали. Счёт был открыт на имя Брана Буревестника — так тише, безопаснее и без лишнего любопытства. Как наследница я имела право пользоваться им, но его деньги не трогала. До сих пор не укладывалось в голове, что он и правда умер. Свои — другое дело. Их я складывала туда без угрызений и снимала, когда требовалось. Светиться мне всё ещё не хотелось. Хотя искать меня, по большому счёту, уже было некому. Но привычки, как плесень, держатся дольше здравого смысла. Заперев комнату, я спустилась по лестнице из красного дерева. У стойки отдала ключ — тем самым окончательно подтвердив отъезд, — и уже повернулась к двери, когда меня окликнул женский голос: — Мира… Я обернулась. Ко мне спешила молодая женщина в тёмно-бордовом дорожном костюме и шляпке. Лицо знакомое. Улыбка — слишком отточенная, чтобы быть случайной. — Лиссандра. Какими судьбами в Штормграде? — Я только узнала, — она замедлила шаг и опустила взгляд ровно настолько, насколько того требовали приличия. — Прими мои соболезнования. Он был… хорошим умельцем. А потом, будто стряхнув с себя этикет, обняла меня. — Не трудись, Лисса, — я даже позволила себе слабую улыбку. — Я прекрасно помню, как Стелла оберегала тебя от общества недостойных. Лиссандра вздохнула с таким видом, будто признаёт давний и не слишком тяжкий грех. — Наставница беспокоилась о моих манерах. — Я так и подумала. Поэтому ты и сбегала ко мне, а потом получала за словечки. — Да-а… — она поморщилась. — Зато теперь всё как положено. Я получила второе имя. Позволь представиться как следует: Лиссандра Ферриат. Она изобразила поклон почти как настоящая аристократка. Да что там — половина старой аристократии и правда текла в её жилах, только вторая половина всё портила живым характером. — До старой лисы тебе ещё далеко, — усмехнулась я. — Но времени у тебя, к сожалению, достаточно. Лиссандра оживилась: — А ты? Ты взяла имя наставника? Теперь я могу называть тебя… Миражанна Буревестник? Меня передёрнуло. — Нет. Я отказалась. — Но как же… — Лиссандра округлила глаза совершенно искренне. — Это же традиция. Почти оскорбление. — Бран знал, — сказала я. — И, что особенно неприятно для традиций, был со мной согласен. Я уже собиралась свернуть разговор на что-нибудь безопасное и бессмысленное вроде погоды и дорог, когда услышала шаги, от которых в помещении будто стало теснее. — Мирочка. Как я рада тебя видеть. К нам приближалась дама в дорогом бархате. На воротнике — лисий мех, вызывающе рыжий, почти гербовый. Стелла Ферриат собственной персоной. — Какая неожиданная встреча, — сказала она с той безупречной любезностью, от которой сводит скулы. — Прими мои соболезнования. Мы обменялись поклонами. У неё всё было выверено: угол головы, пауза, взгляд. Так смотрят люди, которые умеют в любой момент превратить вежливость в распоряжение. — Ты тоже остановилась в «Шелладене»? — продолжила она. — Нам стоит держаться вместе. Север… грубый край. “Вместе” у Стеллы всегда означало “подо мной”. — Прошу прощения, мне пора, — сказала я. Стелла чуть склонила голову. — Как? Даже не выпьешь с нами чаю? Я не могу отпустить тебя вот так, на мороз. Уважаемый, проводите нас в ресторан… Вот и всё. Она уже решила, что сцена принадлежит ей, а я — одна из реплик в её удачно поставленном утре. Пора было уносить ноги, пока мне не начали вежливо завинчивать крышку. — Стелла. Лиссандра. Была рада встрече. Тёплой дороги. Я развернулась и пошла к выходу, пока Стелла не успела поправить мою фамильярность, осанку и само право говорить без разрешения. Какое у меня второе имя и наличие лицензии, я не афишировала. Меньше знают — крепче сплю. И, что важнее, совсем не понимаю, какого чёрта эти лисицы забыли на севере. Просто так они бы хвосты из столицы не высунули. Тем более в Штормград. Тем более зимой. Выйдя на улицу, я плотнее запахнула накидку из чёрной куницы — последний подарок наставника на вручение второго имени. Знак самостоятельности. Или, как выразился бы Бран, документально подтверждённого упрямства. Он, кстати, ничуть не возражал, что я не взяла его имя. «С твоей любовью нарушать правила я не хочу потом выслушивать, будто дурно тебя воспитал. Я не воспитатель, принцесса. Я учитель. Станешь хорошим магом — моё имя и без того не забудут». Я невольно улыбнулась. Кто вообще мог с тобой справиться, старый ворон? Парнишка наконец подвёл мою вороную и, чуть запыхавшись, передал мне поводья. — Ну что, ласточка моя, отогрелась? — я погладила кобылу по морде, чувствуя под ладонью тёплую бархатистую шерсть. — Нам ещё ехать. Она тихо фыркнула и переступила с ноги на ногу — нетерпеливо, но без капризов. Умница. Я бросила монетку пареньку. Тот поймал её на лету и тут же отступил, словно опасался, что я передумаю. Одним движением я вскочила в седло, поправила накидку на плечах и тронулась в путь.. За спиной оставался тёплый свет постоялого двора. Впереди начиналась та часть дороги, где согревают только шаг, шерсть под ладонью и собственное упрямство. Рассвет в Штормграде всегда наступал неохотно. Сначала свет просто проступает на снегу — бледный, синий, почти мёртвый, будто ночь передумывает уходить. Потом медленно сереют крыши, башни, зубцы стен, и город поднимается из темноты, как старый зверь из холодной воды: величаво, тяжело, без суеты. Северная столица умела быть красивой так, что это почти раздражало. Слишком правильные линии крепостных стен. Слишком высокие шпили. Слишком гордая осанка у камня, который видел и войны, и зимы, и чужие амбиции, пережив их все. Штормград не пытался понравиться. Он просто стоял — суровый, дорогой, уверенный в себе, как человек, которому не нужно повышать голос, чтобы его слушались. Снег на мостовой лежал ровным настом, чуть розовея там, где небо наконец вспомнило о солнце и сухо хрустел под копытами, как старая бумага. Фонари гасли неохотно; на стекле ещё держались тёплые пятна света, будто отпечатки ладоней. Их свет тонул в рассветной синеве, будто город не хотел расставаться с ночью окончательно. Над крышами тянулся дым, тонкий и прямой, — печи уже топили, лавки открывались, пекарни начинали день раньше всех прочих. Люди в плащах уже тянулись к рынку и мастерским. Я ехала к внешним воротам. В этом было что-то почти забавное: внутри города ты ещё человек, а по дороге к станциям и постам постепенно превращаешься в единицу перемещения. С телом, багажом, документами, кольцом на пальце и биографией, которая никого не касается — пока кто-нибудь не решит иначе. Вороная шла уверенно. Я чувствовала её тепло коленями, работу мышц под кожей, спокойную тяжесть движения. Лошадь — идеальный спутник: если и судит тебя, то молча и по делу. — Терпи, ласточка, — тихо сказала я. — Ещё немного, и выберемся. Слова прозвучали как обещание. А обещания я не любила. Ими слишком удобно потом бить по голове. Впереди показались стены станции. Портальные комплексы всегда строили за городской чертой — и по закону, и по старой дурной привычке. Суеверия живут дольше фактов: маги могут сто раз доказать, что телепорт не портит душу и не вытапливает мозги, всё равно найдётся кто-нибудь, кто будет креститься при виде контура. А где суеверие, там и политика: вынеси опасное за ворота — и опасное станет удобнее контролировать. Станция Штормграда выглядела как маленькая крепость рядом с большой: низкая, широкая, из тёмного камня. Внутри — площадка с контурами, башенка надзора, конюшня, лавка с дорожной едой и длинный навес, под которым жались люди. Караул я заметила ещё издали. Не городской. Городские обычно стоят как мебель: чтобы было. Эти стояли как зубы. Каждый на своём месте, каждый взгляд выверен, без лишней суеты. Они не рассматривали путешественников — они их считывали. Сердце у меня не ёкнуло. Просто стало тяжелее. Никто, кроме встреченных мной лисиц, не знает что я на севере. Да и закон я не нарушала. Так, щелкнула по носу парочке заносчивых аристократов, считающих себя по праву рождения пупом земли. Попыталась вспомнить более значимые за собой грешки. Не получилось. Я подвела вороную к стойлам, отдала повод мальчишке-конюху. Он посмотрел на меня слишком быстро и тут же опустил глаза — как на человека, которого лучше не запоминать. — Два дня, — сказала я. — И не перекармливай её овсом. А то решит, что бессмертная. Парень кивнул, поймал монету и исчез так быстро, будто боялся не меня, а возможности, что я с ним заговорю ещё раз. Я поправила накидку, проверила сумку. Рука привычно скользнула к внутреннему карману — туда, где бумажка-лицензия лежала как священная реликвия для мирских. Магическое зрение я включать не стала. Привычка, конечно, вещь полезная. Но иногда слишком внимательный взгляд выдаёт тебя не хуже оговорки. Поднятая бровь, и вот собеседник уже знает: ты заметила. Значит, тебе не всё равно. Значит, тебя можно читать дальше. Я пошла к навесу. Люди стояли молча, каждый в своей маленькой личной зиме. Купец с сундуком под холстом. Женщина с ребёнком, у которого из носа свисала сосулька, и он носил её с гордостью, как орден. Два ремесленника с одинаково потрёпанными сумками и одинаково настороженными глазами. Молодой человек с книжкой под мышкой — настолько приличный на вид, что хотелось проверить, не поддельный ли. У окошка регистрации сидели двое магов-курьеров. Портальные маги всегда казались мне людьми, которые умеют делать невозможное и ненавидят всё живое за то, что живое мешает невозможному работать по расписанию. Одеты они были почти одинаково: тёмные плащи, серые перчатки, металлические застёжки. На столе лежала книга реестра, рядом — плоский камень-сканер с выгравированными символами. Не красивый, но рабочий артефакт и такой же ласковый, как нож у мясника. Я встала в очередь. Дышала ровно. Смотрела на край рукава, чтобы не смотреть людям в лица. Считала шаги до стойки — счёт хорошо держит мозг, когда тому очень хочется вцепиться в панику. Меня это не касается, повторила я про себя. Но зудящее чувство тревоги не утихало. Когда подошла моя очередь, один из курьеров поднял голову. Глаза у него были выцветшие, как зимнее небо. — Назначение? — спросил он без всякого интереса. — Южный тракт. Переход на Ветреные Слободки. — Причина? — уточнил второй. — Работа, — сказала я и позволила себе тонкую улыбку. — Маги тоже едят. Он не улыбнулся. Но взгляд у него стал внимательнее — как у человека, который уже прикинул, сколько хлопот ему доставит моя работа, если что-нибудь пойдёт не так. — Лицензия. Я могла бы её и не доставать. Но иногда бумажку показать проще, чем объяснять, почему ты не собираешься её показывать. Я вынула документ и положила на стол. Бумага шуршала слишком громко. Курьер даже не стал читать печати. Просто коснулся листа ладонью, будто проверял не подпись, а температуру. Второй протянул руку в перчатке: — Кольцо. На камень. Вот и оно. Я положила руку на сканер. Металл под пальцами стал холоднее — не от воздуха, от артефакта. По контуру камня пробежала тонкая световая нить, будто кто-то поджёг сухую жилку и смотрит, куда она доползёт. Курьеры переглянулись. Быстро. Чисто. Профессионально. Так переглядываются люди, которые очень не хотят, чтобы ты заметила, что тебя заметили. — Подождите, — сказал первый. — Сколько? — спросила я ровно. В таких местах я всегда спрашивала именно время. Это единственное, что ещё можно положить на стол в разговоре с системой и сделать вид, будто вы беседуете на равных. — Минуту. Он не позвал начальство. Не поднял шум. Просто сделал ленивый жест рукой — такой, который замечает только тот, кому положено замечать. Из-за колонны справа вышли двое. Судебные маги отличаются не только одеждой — хотя и ею тоже, конечно. Они отличаются тем, как меняется воздух, когда они входят. Пространство при них начинает вести себя приличнее. Люди опускают глаза. Разговоры обрываются. Даже снег, кажется, на секунду вспоминает дисциплину. Первый был высокий, худой, с лицом человека, которому, вероятно, не раз советовали улыбаться чаще, и он каждый раз считал это оскорблением. Второй — ниже, шире в плечах, с бритым затылком и взглядом того сорта людей, которые особенно любят закон, потому что он даёт им право быть жестокими с чистой совестью. Они подошли к стойке. — Магистр, — сказал курьер, чуть наклонив голову. Магистр посмотрел на документ, на мою руку на камне, на кольцо. И не спросил, кто я такая. Он сказал: — Пройдёмте с нами. Голос был вежливый. Настолько вежливый, что у меня сразу свело живот. Вежливостью в таких местах не приглашают. Ею фиксируют. Я не пошевелилась. — На каком основании? — спросила я. — Я зарегистрирована и законов Штормграда не нарушала. Если вам нужен разговор, назначайте его через гильдию. Магистр чуть приподнял бровь. — Вы не задержаны, — сказал он мягко. — Вас просят проследовать для уточнения нескольких вопросов. — Просят, — повторила я. — А если я откажусь? Второй судебный маг шагнул ближе. До меня дошёл запах холодного железа — не от него, от магии. От контуров, которые он уже держал наготове. — Тогда это станет задержанием, — сказал он. — И будет оформлено соответствующим образом. Под навесом стояла тишина. Люди вообще удивительно быстро находят себе другие дела, когда рядом начинается чужая беда. Я выпрямилась. Во мне поднялась старая, липкая до гадливости волна: не будь удобной. И сразу за ней пришла другая, взрослая и куда полезнее: не дай им повод. Магия внутри шевельнулась, подняла голову, почти спросила: разрешишь? Я не разрешила. Не здесь. Не на станции. Не среди мирских, которые потом с удовольствием будут пересказывать, как видели буйную магиню. Мне не нужен был спектакль. Спектакль всегда работает на того, кто написал сценарий. — Хорошо, — сказала я. — Но я хочу знать, кто вы и куда меня ведёте. — Судебная коллегия, — ответил магистр. — Башня для процессуальных действий при Северном контуре. Объяснения получите по прибытии. Это должно было звучать официально. Но прозвучало как: мы уже всё решили. Я сняла руку с камня. Кольцо на пальце будто стало тяжелее. — Мои вещи? — спросила я. — Возьмите самое необходимое, — сказал магистр. — Остальное доставят. Разумеется. Вежливо. Как груз. Я медленно подняла сумку. Лицензию мне не вернули: курьер уже аккуратно убирал её в папку. — Это моя собственность, — сказала я. — Это часть процедуры, — ответил он, даже не глядя на меня. Магистр развернулся и пошёл к центру площадки, где уже горел портальный контур. Я увидела его только теперь: круг из тёмного камня, серебро в швах, руны по краю. Над кругом дрожала слабая дымка, как над горячей водой. Грозовой запах щекотал язык. Служебный портал. Внутренний и быстрый. То что меня уводили порталом — уже было заявлением. Если бы им и правда нужно было уточнить пару вопросов, их бы уточнили здесь. Или прислали письмо. Или даже не письмо — приказ. Но не стали бы тратить служебный контур на случайную магиню. Значит, случайной я не была.