oMEGAtrouble

***

      Профсоюз не профсоюз, а экзамен на повышение квалификации ему назначили. Крис лично оббивал порог отдела кадров и уламывал грымзу-кадровичку включить в группу, состоящую преимущественно из альф и нескольких бет, единственного омегу. Может, бегония помогла или само упоминание о борьбе за права обделённых — о, Хван был так воодушевлён! Прямо-таки Клара Цеткин омегаверсного мира. А, может, сыграло роль приглашение на субботний ужин.       Знаете, вся эта хрень типа дружба семьями? Вот и Хёнджин толком не знает.       В своей прошлой жизни он пытался срастить друзей и своего партнёра, но Феликс после каждой такой встречи минимум неделю отходил — бурчал под нос, какие они оба с Чаном повёрнутые на работе достигаторы. Возможно, обсуждать условия контракта на барбекю или планировать рекламную кампанию в аквапарке не лучшая затея, конечно. Особенно, когда у Криса под боком сидит набыченный Минхо в обмотке из полотенец, а Феликс уже учит левого сопляка нырять с бортика щучкой. Хван потом полчаса успокаивал доведённую до пред инфарктного состояния мамашу, а Феликс успел объяснить пацану, что важно не только правильно нырять, но и желательно выныривать.       Поэтому у Хёнджина едва ли кофе носом не пошёл, когда его не жаждущий социализации парень предложил позвать в гости друзей. Под друзьями они оба понимают именно лучшего друга Хвана и его плюс один, которым последние… дофига лет неизменно является Минхо. И если у них с Чаном всегда находится тема для диалога (каждый раз он переходит в спор на грани с дракой, но это не суть), то для Феликса с Минхо персональный максимум — несколько дежурных фраз, чек-лист с обязательными вопросами о делах и… и дальше каждый залипает в свой телефон и ждёт, когда же это всё уже закончится. По крайней мере так было раньше.       В общем, пока с поиском выхода из сложившегося пиздеца пробуксовка (они даже не знают, с чего начать, какой уж там выход — в окно если только), интеграция в новый лор идёт полным ходом. Хёнджин вот, например, записался на консультацию к гинекологу. Ржач да и только, но не может же Чан каждый день оттаскивать от него слюнявых офисных кобелей. А, значит, надо обзавестись теми чудесными таблетками от запаха. И ещё кое-какими, которые, как сообщил его любимый омежий форум, продаются только по рецепту.

***

      — Незащищённые половые контакты во время течки были?       Запах хлорки, что-то цветочное — диффузор или припрятанное за ширмой саше. На экране открыта его персональная карта, пальцы ведущего акушера-гинеколога выжидательно подрагивают над клавиатурой. Хёнджин краснеет, вспоминая ебливый забег по всем горизонтальным поверхностям квартиры — сожаление о неоприходованном обеденном столе задвигается на задний план. Надо сделать пометку в блокнотике.       — Да.       Тут отчётливо слышны нотки гордости в собственном голосе, но это не Хван — это всё та, вторая его сущность.       Доктор Ким — строгий взгляд поверх оправы очков (в этот раз мягкий квадрат чёрного пластика и широкие дужки), белёсая нитка губ и неопределённое хмыканье с каким-то оттенком осуждения. Карта пациента полнится новой галочкой в чек-боксе около графы «Половая жизнь», а мысли Хёнджина уже крутятся игривым щенком по паласу гостиной.       Интересно, какой шанс стесать в кровищу колени об этот мягкий короткий ворс, если разложить и оседлать Феликса прямо за просмотром вечернего выпуска новостей?       — Это Ваш постоянный партнёр?       — Док, я похож на шлюшку?       Вообще-то, последнее время да, но не сегодня. Сегодня Хван — образцовый эталон ханжи: серое убожество, называемое костюмом, узел галстука под кадыком, зализанные волосы и очки в изящной металлической оправе. Ради этой консультации Крис отпустил его на час раньше с работы, потому что Ты должен приехать заблаговременно, Нужно заботится о своём здоровье, Напиши после консультации и бла-бла-бла… Короче, зануда и душнила, как и этот Ким Сынмин.       — Господин Хван, я спрашиваю, потому что, если Вы с Вашим партнёром не предохранялись, то я не исключаю вероятность беременности. Пока делать выводы рано, но советую воздержаться от алкоголя и сигарет, если Вы, конечно, планируете сохранить ребёнка.       Вкрадчивость голоса, но тон шелестит пергаментом свитка — целого рулона — нравоучений. Как у старухи-завуча, которая отчитывала Хёнджина за неподобающее поведение и пророчила ему загубленную юность и просранную жизнь, если он не возьмётся за ум. За ум Хван взялся, но как будто это не очень помогло, раз он сидит тут перед вымышленным врачом из вымышленного мира и только сейчас догоняет весь абсурд ожидающего его положения (если Феликс не придумает, как им выбраться из этой феромоновой дыры). Потенциально, конечно же, но всё же…       Во-первых, дети. В нём. Это уже по десятибалльной шкале «невероятно, но факт» примерно две таких шкалы. Во-вторых, что, блять, значит сохранить? А куда его деть? Сплюнуть уже не получится. Конечно, Хёнджин сохранит…       Так, псина, сиди и не высовывайся!       Подключила она ему тут бонусом пакет материнских инстинктов, видите ли. Договариваться с омежьей сущностью уже немного проще: её за ухом чесать, чтоб мурлыкала, да тапком по морде пиздить, когда нос свой суёт, куда не просят. Хван вообще не уверен, что вся эта новая реальность не схлопнется карточным домиком в ближайшее время, поэтому какие к чёртовой матери дети?       — Я бы посоветовал провести внутренние исследования матки…       Продолжает вещать та самая, незапланированная реальность унылым голосом доктора Кима. Короткий кивок в сторону аппарата УЗИ. Торчащий сбоку от монитора набор датчиков, один из которых фаллической формы, доверия не вызывает. Очко инстинктивно сжимается так, что можно арматуру перерезать — вот это тонус сфинктера!       — Док, ты собрался запихнуть в меня эту елду?       Хёнджин морщится.       — Господин Хван, я бы попросил не выражаться… — зануда и душнила даже больше, чем Кристофер. — И это в любом случае можно сделать не раньше, чем через три-четыре недели после контакта, а пока…       — А пока давай ограничимся нашей увлекательной беседой, и что там на счёт тех волшебных пилюль? Ну, которые сделают её… то есть, меня не таким членозависимым.       И почему ему хочется Феликса каждый день? Неужели все омеги такие похотливые суки?       — Хм… любопытно… обычно такое поведение характерно для молодых омег после их первых течек или для тех, кто только вступил в отношения со своим альфой… — док задумчиво трёт подбородок пальцами. А Хван не успевает «нарадоваться»: ну просто бинго какое-то, два из двух! — Подавители помогают выровнять гормональный фон, но я пока не рекомендую их принимать, до подтверждения беременности.       Ага, значит ебаться как кролики они будут ещё недели три… что ж, главное член под черенок не стереть, но Феликс как будто и не против. Боже, от воспоминаний о его члене аж коленки расходятся в стороны. Хёнджин ёрзает на стуле, а доктор Ким хихикает как подросток от слова «многочлен». Хван же не сказал ничего вслух, нет?       — Но блокаторы всё-таки пейте, а то ещё пару упоминаний Вашего альфы, и кабинет после Вас не только проветривать придётся, но и кварцевать.       Ах, вот оно что… чёртовы феромоны!       Ладно, не такой уж док и душнила. Шутить даже умеет. У него очень добрые глаза щенка лабрадора и приятный запах — что-то цветочное, очень тонкое. Как васильковое поле.       Не диффузор и не саше за ширмой.       Выходит из кабинета Хёнджин с направлением на повторный приём через три недели и целой кипой бумажек. Рецепт на блокаторы запаха. Рецепт на подавители. Назначение на витамины. Аптека при клинике — удобно. Радушная улыбка девчонки с ресепшена, и очередной счёт. Без УЗИ всё это удовольствие обходится ровно столько же. Как же дорого содержать эту суку! На одних только витаминах разориться можно.       Хван читает мелкий шрифт на упаковке: улучшает общее самочувствие, повышает эластичность кожи, укрепляет волосы и ногти… Ну да, в условиях, близких к недиагностированной шизе, его ж ничего так не волнует, как шелковистость волос. На ногах особенно!       В кармане пальто задорно вибрирует мобильный. Чан уже из штанов выпрыгивает со своей почти материнской опекой:       Как консультация прошла? Ты ещё там? Минхо сказал, что сможет в субботу. А ещё привезёт тот уродский цветок. Вот Феликс счастлив будет, может, даже не нарычит в этот раз ;)       Феликс? Рычит на его друзей? Хёнджин бы с удовольствием посмотрел на эту картину. При одном воспоминании о Феликсе на лице растягивается блаженная лыба, а воображение открывает подборку сохранёнок за последние несколько дней…       Так, ему ещё ужин готовить! И вообще… может, начать пить эти подавители уже сейчас? Вторую химчистку за неделю его тачка не вывезет.

***

      Второе совещание совета директоров за неделю Феликс не вывезет. Это просто издевательство какое-то. Он уже успел трижды переделать квартальный бюджет и уяснить, что эту экселевскую простыню нужно сдавать за месяц до начала периода (если бы ещё кто подсказал, когда там этот период начинается). Лучше бы раньше, но раньше уже закончилось сетовал финансовый директор. В кабинете главного по баблу отчётливо пахло кислятиной (под стать его кислому хлебалу) и очередной бессонной ночью в компании энергетика и туториалов с ютуба в духе «как попилить бюджет и не получить за это пизды».       Вообще-то Хёнджин ему разложил на пальцах, где проще всего сэкономить, но морально-нравственный компас Феликса сбоит и вертится волчком, как в чёртовом Бермудском треугольнике, стоит только подумать об урезании чьих-то доходов. Арифметика издательского бизнеса не предполагает процветания тех, кто этот бизнес снабжает главной ценностью — литературой. Ну, теперь хоть понятно, почему раньше, имея статус самого талантливого молодого автора, Феликс получал гроши, а его мужик въёбывал за двоих как ломовая лошадь.       Немного жаль, что они поменялись местами, но бесконечную резиновую тянучку рабочего дня скрашивает сообщение от Хёнджина. Такая банальщина, а у Феликса за пазухой как-то нестерпимо теплеет.       Еду домой. Что хочешь на ужин?       Пальцы уже порхают над дисплеем смартфона, вбивая ответное Тебя, на обеденном столе, пока рыжий чего-то мудрит в новеньком планшете. Ладно, есть свои плюсы в том, чтобы быть боссом. Например, ассистент, готовый выполнить вместо Феликса половину работы.       — Глава литсовета прислал список выбранных рукописей для печати во втором полугодии. Забронирую Вам время на вычитку… хм… — продольная полоска поджатых губ, ямочки на щеках, зрачки заполошно бегают по полотну календаря с личным расписанием. — На выходных сможете?       На выходных у них гости, какая в жопу работа? Боже, Феликс начинает понимать, почему Хёнджин вечно был таким заёбанным. Как же сильно он сдерживался, чтобы не сорваться, когда Феликс дул губы и бурчал что-то невнятное о совместном досуге. Какой уж тут досуг, когда после неполной рабочей недели хочется лечь и тихонечко сдохнуть.       — Может, на следующей неделе?       Мобила пиликает новым уведомлением, во всю ширину экрана разворачивается селфи — Хёнджин в фартуке у плиты, стоит полубоком и демонстрирует… полное отсутствие одежды и сострадания к своему партнёру. Феликс вылизывает взглядом неприкрытые ягодицы, а воздух в кабинете тяжелеет. Кажется, становится даже несколько теплее, на пару градусов точно. Металл корпуса скользит по отсыревшей ладони, Феликс откладывает телефон дисплеем в стол и старается как можно тише сглотнуть вязкий комок слюны.       Хван его своими выкидонами точно доведёт до инсульта. Или до увольнения. Что из этого ближе, выяснять совершенно не хочется.       — Там у Вас встречи с редакторами и агентами…       Чонин из вежливости не акцентирует внимание на переменах в своём руководителе и также сухо продолжает изучать расписание, проматывая взад-вперёд под завязку набитый какими-то активностями календарь. Как бочка с сардинами — не иначе. Зелёные плашки, голубые, нежно-розовые. В какой-то день вообще всё внахлёст друг на друга. Что там? Среда… отлично, у него есть примерно неделя, чтобы выяснить, как вернуться к их прежней жизни без пестрящего разнобоем мероприятий и задач графика.       — О! — Феликс тычет пальцем в планшет, останавливая эту порочную круговерть, — А что это за недельный пробел в конце месяца? У меня отпуск?       Рыжий незаметно почёсывает ухо и явно нервничает — мнётся, как школьница в отделе яойной манги.       — У Вас будет гон…       Так, ну про этот омегаверсный бонус Феликс в курсе. Не спрашивайте, откуда. Кто-то всё же слишком увлёкся тем фанфиком, за который почти полгода собачился с его автором, едва не доведя все эти онлайн-разборки до суда. Но только, когда дождался завершения. Уж очень было интересно, как главный герой его книги, заброшенный волей фикрайтера из утопического постапокалипсиса оригинальной истории в средневековье, переживёт политический брак с каким-то неизвестным альфой.       Ох уж эти оригинальные мужские персонажи!       — И?       — Вы же сами просили ничего не планировать на это время, чтобы не взаимодействовать с другими людьми.       На лице рыжего рисуется какая-то абстрактная мина. Выражение можно истолковать от первых признаков отравления просроченным салатом из брокколи до неприкрытого скепсиса. Феликс не утруждает себя игрой в шарады и разгадыванием причин — пантомима не его любимый жанр. Он просто пытается осмыслить масштаб данного природного явления. Это насколько ж всё херово, если ему выделили под этот гон целую неделю отпуска!       А заявление надо писать? Или там в отделе кадров есть какой-то график, по которому бешеных псин изолируют от общества, чтобы они не загрызли кого-то ненароком?       Видимо, развернувшиеся в башке картинки — допдевайс к костюму и галстуку в виде намордника и обязательная вакцинация от бешенства в комплекте — слишком красноречиво отражаются на его перекошенном лице. Потому что Чонин сворачивает все окна и привычным деловитым тоном рапортует:       — Я уже оформил все необходимые документы на Ваш отпуск и передал в кадры. Поэтому не волнуйтесь, сможете спокойно провести время со своим женихом.       Дежурная улыбка на сдачу. Ямочки на детской припухлости щёк становятся чуть глубже, а лисий прищур сокращается настолько, что верхние ресницы путаются в нижних. Ассистент хороший, ситуация — дерьмо.       Феликса предполагается запереть на неделю дома с…       — С женихом?!       — Ну, Вы ведь сами сказали, что планируете сделать господину Хвану предложение на День Святого Валентина. Я уже и кольца присмотрел… выслать Вам подборку?       Какая пошлость. Помолвка в валентинов день, и личный помощник выбирает за него кольцо. Эта версия Феликса точно какой-то недоразвитый по части романтики. У него хоть какие-то плюсы есть? Почему он такой… такой бесячий?       Блюдце чуть слышно скрипит о дерево стола; Чонин беспалевно придвигает к нему остывший кофе. Полноценный обеденный перерыв — роскошь для его расписания, и случается с ним только во время запланированных встреч в ближайшем к издательству ресторане или кафе. А вот три литра кофе за день — это да, это всегда пожалуйста.       — Спасибо, Чонин. Пришли то, что выбрал. Я ещё сам посмотрю.       Если честно, то Феликс вообще не рад вот так апгрейднуться в какого-то не романтичного трудоголика-нагибатора. Который ко всему прочему ещё и дичает стабильно раз в квартал, и это никак не связано с теми экселевскими отчётами для бухгалтерии. Но есть и другая сторона — в этой версии реальности они с Хёнджином могут пожениться.       От мыслей о тонком ободе белого золота с россыпью бриллиантов на пальце его любимого становится до одури радостно на душе. Губы сами по себе ползут уголками к ушам, пока по столешнице также незаметно ползёт в его сторону корзиночка с конфетами и печеньем — рыжий просто золото, а не сотрудник! Он, конечно, круглил свой рот как рыбёха, когда получил указание сгонять в магазинчик на углу, но сладости всё-таки притаранил.       — На счёт Вашего отпуска… Не волнуйтесь, господин Ли, как и всегда, я буду держать Вас в курсе всех дел.       — То есть с тобой мне контактировать можно?       Удивление в собственном голосе с потрохами сдаёт попаданца в чужом теле или несостоявшегося пациента психушки, что в целом почти однохуйственно, по мнению Феликса. Слишком много открытий за короткие пятнадцать минут беседы. Они планировали пробежаться по расписанию, а пробежались в итоге по нервной системе Феликса. Не в первый раз за эту неделю, кстати. Возможно, он скоро привыкнет.       Чонин рассыпается бархатистым смехом, явно польщённый такому вниманию. Или путает кретинизм босса с юмором, или просто слишком держится за своё рабочее место, игнорируя все сигналы нестабильности начальства. Надо проверить, есть ли у него ипотека.       — А разве не поэтому Вы меня наняли? Я же сплошной феромоновый антидот.       …или вообще не считывает некоторых сигналов, таких как запах, например, потому что он — бета. Действительно, кого ещё можно было взять в помощники, если не самого обыкновенного человека, далёкого от всего этого феромонового помешательства. Ни течки, ни гона — никаких лишних проблем.       И чё им самим так не жилось?       — Извините мне мою прямолинейность, господин Ли, но я правда не могу себе представить человека, кроме господина Хвана, способного вынести Вас во время гона.       Чего?! То есть всё настолько плохо?       Если попросить рыжего подыскать ему коттедж в лесной глуши, такой, чтоб в подвале обязательно была клетка — это сочтут за использование служебного положения? Может, хотя бы предупредить Хёнджина и заказать себе намордник? До конца января как раз успеет прийти.

***

      — Нет, ты точно что-то с ним сделал, с чего он вдруг такой шёлковый?       Крис неспешно гоняет кусочки овощей по дну тарелки. Рагу сегодня удалось на славу, даже говядина протомилась как следует и не напоминает по консистенции подошву ботинка. В бокале рубин красного полусладкого (рекомендации доктора Кима посланы в далёкое пешее, если кому интересно), а в окне между занавесок две выбеленные макушки — Феликс и Минхо, согнувшись в три погибели, причитают над какими-то уродцами от мира ботаники.       У каждого свои скелеты в шкафу; у Феликса — шкаф для комнатных растений на балконе, и выращивается в нём не травка. Чем бы дитя не тешилось, как говорится.       — Да, вроде, обычный он.       Из «необычного» — сам факт того, что эти двое за пару часов сказали друг другу слов в десятки раз больше, чем за все прошлые встречи на памяти Хёнджина. Оказывается, Минхо любит растения. Оказывается, парень Хвана их тоже любит. Просто-таки вечер удивительных открытий. Выясни они это раньше, и поводов для встреч в их нормальной реальности было бы больше. Как минимум, никто бы не отнекивался и не прикрывался мнимыми болячками, чтобы лишний раз не видеть физиономии друг друга.       Чан услужливо подливает в бокал на два пальца. Отличные фужеры — сколько ни налей, всё равно с пары бокалов наклюкаешься. Феликс как-то смеха ради предложил поселить в одном из них рыбку. Его счастье, что шутки про аквариум с тонким намёком на зачатки алкоголизма Хёнджина не трогают. Бутылка тёмного со стороны Криса отполовинивается одним огромным глотком. Он облизывает свои большие губы — над верхней забавно блестит слюна.       — Обычно он начинает щериться, стоит нам только порог переступить. Типичный альфа…       Крис фыркает и облокачивается на спинку стула. Из Хвана вырывается булькающий звук — что-то среднее между несдержанным смешком и икотой. Представить Феликса в образе «типичного альфы» задачка со звёздочкой. Он скорее как один из тех цветков в пластиковых горшочках, за которыми он так кропотливо ухаживает. Его тоже надо выставлять на солнце, удобрять заботой и нежностью, да не забывать поливать, непременно причитая при этом.       Балконная дверь щёлкает пластиком ручки. Вокруг шеи смыкаются пропитанные зимней прохладой объятия. Хёнджин откидывает назад голову, упираясь в пресс Феликса — буквально каменный. Минхо уже усаживается напротив — правая по-хозяйски укладывается на чаново бедро. Под столом не видно, но отчётливо слышен лёгкий шлепок, с которым ладонь касается джинсы. А Крис закидывает руку на плечи своего парня.       — Как там ботанический уголок поживает? Присмотрел себе что-то?       — Думаю отжать у Ликса отросток замиокулькаса… Если он не против, конечно.       Это что-то из Гарри Поттера?       Кошачья полуулыбка, леность растягивает жвачкой гласные. Феликс только кивает и трётся щекой о хванову макушку. И правда — непривычно. Минхо кажется вполне расслабленным, отхлёбывает пиво из чужой бутылки и меняет местами их с Чаном тарелки. Крису под нос выставлена идеально пустая керамика, а Минхо вылавливает кусочки картошки из остывшего густого бульона.       — О чём болтали? О работе?       Как бы между делом. Не контроль, скорее заполнение паузы. Феликс придвигает свой стул ближе; сидеть не удобно, но очень удобно обнимать Хёнджина за талию — демонстративное заявление своих прав. Будто кто-то тут на Хвана посягает. Господи, когда он успел стать таким… собственником?       Надо бы достать принесённый гостями десерт из холодильника, но мешает феликсова ладонь на пояснице и дурацкие шуточки лучшего друга.       — Спрашивал у Джинни, в какой момент ты перестал думать, что мы уведём твоего омегу…       Секундная заминка, и атмосфера в кухне резко меняется. В воздухе как гриб после ядерного взрыва расцветает целый коктейль из феромонов. Терпкость Пино Нуар горчит на корне языка, хотя Хван вообще-то по Каберне Совиньон сегодня. Под тонким хлопком футболки в бока впиваются короткие пальцы. А взгляд Феликса мог бы сэкономить тысячелетия в развитии человечества, даровав пещерным людям огонь без необходимости ебашить камнем по камню.       Кристофер добродушно смеётся, пока у Феликса едва ли пар из ушей не валит. Робкая попытка успокоить; собственная ладонь оглаживает напряжённую четырёхглавую под столом. Кожа под подушечками — чистый кипяток, жарит даже через мягкий трикотаж домашних штанов. Чайник можно не ставить.       От точки кипения их отделяет лёгкий подзатыльник, который Минхо в шутку отвешивает по блондинистой башке своего парня…       — Ты, блин, дошутишься! Замиокулькас мне потом сам искать будешь!       …и телефонный звонок. Айфон надрывается одним из базовых рингтонов. Хёнджин машинально ощупывает отсутствующие карманы на своих трениках и с облегчением вспоминает, что его мёртвая мобила болтается на зарядке в спальне, а специалистам административного отдела по выходным не звонят. Даже ведущим специалистам.       — Ответить не хочешь?       Феликс как из транса выходит. Туман в глазах, и полное непонимание на дисплее лица. Его малыш такой смешной, когда растерян — Хван бы полюбовался подольше, но, кажется, вибрирующая труба вот-вот соскочит со столешницы гарнитура.       Когда из гостиной доносится несдержанность матюков вперемешку с каким-то недовольным то ли шипением, то ли рычанием, Хёнджин сменяет режим ожидания на сердитое:       — Не гоже подкатывать к чужому мужику даже в шутку! Мало ли…       Минхо безучастно жмёт плечами, мол давайте дальше без меня, пацаны, а его парень уже принимается собирать грязную посуду со стола. Попытка в выволочку разбивается о безобидный хохот и логичность чужих доводов. Аргумент не из самых приятных, но безусловно действенный:       — Не ссы, у меня не стоит на текущие дырки.       Так Хвана ещё никогда не называли. Могло бы стать немного обидно, если б не было настолько похер — главное, чтобы Феликс не выходил из себя от дебильных приколов Чана.       На самом деле, это даже забавно. Раньше они с Крисом и не думали о какой-то близости, потому что скорее бы передрались за то, кто будет сверху, чем потрахались. А сейчас его друг просто… физически любит другое. И любит настолько, что ему не обломно играть на принимающих позициях. Хёнджин внутренне хихикает, представляя, как выглядело бы лицо того, прошлого Бан Чана, если б он ему подобное рассказал.       Но, с другой стороны, разве не круто, что здесь, в этом изменившемся мире можно просто дружить с Крисом? Без соперничества и всей этой «чисто мужицкой» херни из разряда мериться письками. Ещё бы пацана его не подначивал, и цены б такому другу не было!       — Крис, надеюсь, ты не собрался перемыть всю посуду?       В раковине шуршит вода, а стянутая фланелью рубашки спина Чана хранит безмолвие всеми клеточками дедовского узора. Минхо уже выливает остатки вина в хванов бокал и шикает, прикладывая указательный к губам. Мол, пусть себе развлекается, главное — молчит и при деле.

***

      На десерт внезапная порция благодарностей в адрес Феликса за рекомендацию книги — Крис и Минхо читали её по очереди все каникулы (ага, прям в перерывах между ёблей; заметка на полях выведать у Криса про этот гон, потому что показания пользователей в сети разнятся) — и что-то запредельно сладкое, что Минхо приготовил специально для Хёнджина, но…       — Бйяа, эфо так фкуфно!       У Феликса шоколадные крошки в уголках губ и щёки как у надутого хомяка, а Минхо прячет улыбку за кружкой с чаем и тычет локтем Чану под рёбра.       Их немые перепалки сопровождаются лишь лёгким изменением запаха, как зимний ветер между сосновых крон в лесу. Они даже здесь идеально друг другу подходят. От Минхо пахнет чем-то хвойным, тяжёлым и основательным — многовековая усталость остова, едва заметный шелест иглистых верхушек. Крис — морозная свежесть, что щиплет за щёки, но стихает и сходит на нет, путаясь в густых ветвях. Сила, помноженная на силу, что в конечном итоге не сводится к разрушению, а становится неотъемлемой частью единого целого. И, кажется, этих двоих вообще не смущает, что природа не задумывала их союз изначально.       Феликс предложил пригласить друзей, чтобы больше узнать о том мире, в котором они оказались. Разобраться, как тут всё устроено на примере тех, кого они оба знают. А в итоге чем дольше Хёнджин наблюдает, тем отчётливее становится его осознание — он вообще нихуя не понимает ни об устройстве этой реальности, ни о том, зачем и для чего они здесь. А главное — почему какие-то бытовые штуки вроде дружеских посиделок здесь ощущаются в разы проще.       Остаётся только перестать загоняться и дуть на горячий чай, чтобы запить испечённый Минхо кекс. Ну, и немножко дуться на Феликса за то, что не разрешил открыть вторую бутылку вина.       — Ты не надумал на счёт танцев? Я открываю набор в новые группы с февраля…       Танцы?       Минхо это сейчас серьёзно или шутит? Хван последний раз танцевал на школьном выпускном, когда Юна, его спутница из параллели, перебрала и вытащила его на танцпол под возгласы одноклассников. Этот видос разлетелся по всей школе, Хёнджину до сих пор стыдно — на последней встрече выпускников кто-то не поленился вывести этот кошмар на проекторе сразу после подборки неудачных фоток чирлидерш и записи сольного выступления завуча под фанеру. И открывать рот, не попадая в слова, не столь позорно, как его жалкие попытки в верхний брейк.       — Эм… нет?       Конечно, в этой котомке всеобщего пиздеца ему только танцев для полного счастья не хватало. Феликс сёрбает чаем и глупо ржёт, а помощь приходит откуда не ждали. Чан косится в сторону Минхо, ласково вытирает шоколад из уголка рта пальцем.       — Если он ещё и танцевальной грацией обзаведётся, то мне вообще придётся посадить его в отдельный бокс под замок. За ним и так половина офиса бегает, пуская слюни. Пожалей меня и наших уборщиков.       Задор в бархате смеха — подлитое масло на костровище феликсовой ревности. Хёнджин едва успевает поймать руку, уже сжимающуюся в кулак, грозясь переебать по столешнице так, что осколки чашек с кафельного пола потом неделю собирать придётся. Феликс переплетает их пальцы, до боли стискивая кисть Хвана, и бурчит еле слышное Извини. Ноздри щекочет густеющий винный аромат. Пряность кориандра и корицы дерут носоглотку.       Да что с ним такое творится сегодня?       Хорошо, что Чан и Минхо достаточно увлечены своим спором, чтобы не обращать на них внимания. Хёнджин нежно поглаживает подушечками пальцев феликсовы костяшки, буквально всем нутром ощущая чужое растущее напряжение. Он весь — сжатая до упора пружина, того и гляди вот-вот пизданёт.       — А я тебе говорю, что у него талант! Я такой гибкости и среди профессионалов не видел! — не унимается Минхо, переводит смоль взгляда на Хвана, — Джинни, малыш, танцы это определённо твоё. Тебе надо попробовать… после твоего первого занятия по осени у меня половина тренерского состава чуть ориентацию не сменила!       Это вот сейчас вообще было лишнее. Левое ухо улавливает предупредительное низкое рычание. Феликс оскаливается, а Минхо вскидывает ладони вверх — открытый жест и мягкая волна феромонов. Мир, дружба, жвачка. Как кота дичалого в пушистый плед заворачивает.       — Ликс, это шутка. В моей студии только омеги и на твоего омегу никто претендовать не будет. Обещаю проследить за этим лично.       Радушие улыбки и примирительный тон, что звучит как мурчание. Ещё бы пузо подставил, ей богу. Цепкость хвата понемногу слабеет, Феликс протяжно со свистом выдыхает и декларирует так, будто сдаётся. Или уступает. Кому хоть?       — Если хочешь пойти на танцы, я не против.       Чего? Какие в жопу танцы? Хёнджин хочет вернуть всё, как было. Чтобы его партнёр не ерепенился от каких-то глупых шуток и не вёл себя как вожак львиного прайда, на чью территорию забрели отбившиеся от стаи волки. Все эти игрища из серии «в мире животных» — единственное, что портит нормальный дружеский ужин. Должен же быть баланс между миром людей и вот этим феромоновым зверинцем. Как бы так срастить все бонусы из обеих версий бытия?       И, кстати, что ещё значит я не против? Можно подумать, Хвану требуется разрешение, чтобы заняться танцами!       — Да, хочу!

***

      К моменту, когда Кристофер завязывает шнурки на ботинках, а Минхо напяливает свой безразмерный пуховик, Хван чувствует себя настолько уставшим, словно он не с друзьями общался, а наяривал круголя на морозе по стадиону, готовясь к городскому забегу. Марафон под названием единственный омега в компании трёх альфа-самцов. И хер бы с ними с друзьями — для них местная фауна привычна, но вспышки неконтролируемой агрессии со стороны его маленького миленького Феликса это что-то новое.       Из плюсов — сука за рёбрами тоже слегка прифигела и забилась в будку с самой первой феромоновой атаки её альфы. Неужто боится? Вот бы Хёнджину научиться также ловко ей управлять.       Феликс выглядит ещё более уставшим — лёгкая испарина поверх бледности лица, поджатые губы и странный тремор, что ощущается вполне явственной вибрацией в теле, когда Хван обнимает его за талию, укладывая руку на бедро, и пытается выдавить из себя нормальную членораздельную благодарность за встречу. Вежливость — превыше инстинктов.       — В следующий раз давайте вы к нам. Если, конечно, ты не будешь против, что твой омега окажется на территории, провонявшей двумя альфами.       Но у Криса по ходу ни вежливости, ни инстинктов. Как минимум, инстинкт самосохранения отбит напрочь. Феликс то ли не успевает среагировать, то ли успевает сдержаться — кольцо объятий плотнее сжимается вокруг хёнджиновой талии. А Минхо уже прицеливается новым подзатыльником к белёсой макушке и шипит на Чана дикой камышовой кошкой.       Феликсу достаётся извиняющаяся улыбка и ехидство смешинок во взгляде:       — Не слушай его, Ликс! Это он так самоутверждается, потому что никак не может смириться, что у меня узел больше.       Звонкий смех отражается от стен прихожей, пока Хван пытается найти свободное местечко в своём мысленном блокноте, чтобы записать новый термин для следующего набега на гугл. И корит себя за то, что был настолько эгоистичным — как можно было перешерстить весь интернет в поисках информации об омежьей физиологии и совершенно забыть (или забить) про все эти альфа-бонусы, которыми обзавёлся его парень?       Минхо выталкивает тушующегося Чана в открытые двери и бурчит по пути:       — А я тебе говорил, что врут всё в твоём интернете. Размер узла с размером ладошек вообще никак не связан! Сам решил померить.       Хёнджин машет на прощание рукой, а разъезжающиеся створки лифта своим грохотом перекрывают двухголосное Спасибо за ужин. Ага, да, всегда пожалуйста. Можно теперь ему лечь спать до понедельника? Об обшивку входной двери с обратной стороны рикошетит эхо недовольного голоса Минхо.       Ты, блять, нашёл над кем прикалываться, над альфой на пороге гона!       Но Хван уже не слышит.

***

      Феликс просыпается среди ночи от жара. По личным ощущениям под ним не матрас, а раскалённые угли. Кожа горит и плавится до такой степени, что желание снять её с себя вместе с одеялом и шортами буквально зудит внутри. Где-то между эпидермисом и мясом. Жарко как в аду, а в глотке булькает — смесь слюны и крови металлическим налётом оседает на слизистой. Дышать решительно нечем — при каждом вздохе в ноздри вбивается мерзкий запах сивухи, и мозг в агонии начинает искать спасения в бегстве.       Одеяло отправляется на вторую половину постели, где мирно посапывает Хёнджин. Давит щекой подушку, и в полумраке кажется каким-то размытым пятном. Феликс скорее осязает его присутствие, чем видит глазами. Потому что расфокусированное зрение подводит — он бьётся ногой о тумбочку и не может даже чертыхнуться. Прикусывает язык, чтобы не расплескать скопившееся во рту нечто, и шумно тянет носом густой спёртый воздух.       Рецепторы улавливают что-то свежее, ягодное — Джинни комкает угол подушки пальцами и раскрывается, сбрасывая облако одеяла на пол. Вот же гадство! От него… пахнет.       Сочная клубника перебивает даже вязкость собственных феромонов, что закупоривают трахею и липкой плёнкой растягиваются по гортани. Что-то тревожно ворочается в груди, а подсознание вопит, что пора сваливать. Феликс старается не шуметь — тихий хлопок двери, путь до ванной почти на ощупь. Тело едва слушается, от поднявшейся температуры суставы буквально выкручивает. Каждое движение скованное — марионетка на шарнирах, не человек.       Холод металлической ручки под дрожащими пальцами, щелчок выключателя — яркий свет режет чувствительную сетчатку. Феликс жмурится, под веками расползаются и пляшут аляпистые пятна. Башка какая-то чугунная. Аналогия с гриппом, который он подхватил в средней школе, как-то сама по себе приходит на ум. Просто воспалённое сознание не хочет признавать очевидного. Ладони упираются в керамику раковины, и Феликс сплёвывает сгустки крови. Нерешительно открывает глаза.       Да такое только в третьесортных ужастиках показывать!       Багровые следы на непорочной белизне, из зеркала смотрит подобие высшей ступени пищевой пирамиды. Глаза лихорадочно блестят; зрачки теснят радужку до тонюсенького ободка, склеры налиты карминно-алым. Он будто осунулся за те недолгие несколько часов сна, острые скулы, проступившая испарина едва сглаживает углы. Челюсть стиснута до режущей боли, и язык во рту ощущается лишним.       Феликс лишь слегка размыкает губы, но хватает и этого. Причина расхуяренной пасти удлинёнными резцами царапает нижнюю.       Это вот так выглядит альфа в гоне? Как Эдвард Каллен на минималках, серьёзно?       Ледяная вода не успокаивает. Не помогает ни умывание, ни полноценный душ. С волос капает на кафель, зубы стучат, вместо рта набор будущих рубцов, но из плюсов — хлеборезка уже не кровоточит, а после душа Феликс чуть больше похож на человека и чуть меньше на зверя. Его бы в морозильную камеру запихнуть, чтобы хоть как-то остудить пыл… О! Точно!       На балкон Феликс отправляется прямо в обмотанном поверх бёдер полотенце и босиком. Ступни примерзают к полу, зато возвращается способность мыслить здраво и больше не хочется вынуть бренное тело из шкуры. И вот с такими ежеквартальными приколами предполагается жить? Теперь понятно, почему под эту срань ему выделена целая неделя в календаре. Он же на себя не похож, и речь далеко не о внешних проявлениях. Феликс едва сдержался, чтобы… нет, лучше не думать, никаких клубничных ароматов, тш-ш-ш-ш…       Зверюга внутри успевает заинтересованно встрепенуться от одной только мысли о том, что там в спальне, на широкой кровати ворочается его омега… ну-ка, блять, цыц! Джинни — не объект вожделения для всяких там похотливых псин.       Но трахать его всю неделю тебе это никак не мешало — вклинивается хер проссышь когда успевшая проснуться совесть. Вот только её не хватало для полного комплекта новичка-шизоида. Феликс пытается склеить разваливающееся на составные внутреннее «я». Получается откровенно дерьмово, потому что даже морозный воздух из настежь раскрытого окна хоть и пробирает до костей, но оказывается абсолютно бездейственным против нарастающего внутри желания.       Меньше — влечение, больше — звериный голод. Охота до человеческого тепла, плоти, запаха… не кого-то абстрактного неизвестного, а вполне конкретного. Того, кто так безотказно ему поддаётся. Кто ведётся на любое изменение в феликсовом настроении. Кто с несвойственной ему горячностью откликается на каждое прикосновения. Того, кто…       — Ты какого хера без тапок выперся?       Джинни сонно трёт глаза и упирает руку в бок на манер сварливой жены — не хватает только скалки для полноты картины. А Феликса окутывает клубничная сладость, и спрятанная в глубине псина уже звенит цепью и радостно метёт хвостом.       — Малыш, иди спать. Я… скоро приду.       Попытка не засчитывается. Хван осматривает его придирчивым взглядом и шагает через порог. Тепло пальцев на лбу, взволнованное О-ох… Сдерживаться практически невозможно, но Хёнджин, словно бы издеваясь, решает усложнить и без того непосильную задачу. Щёку ласкает бархат дыхания, а мягкие губы смазывают испарину со лба.       — Милый, у тебя температура. Пойдём в постель.       Блять, аж простынями запахло! Феликс взрыкивает и клацает удлинившимися клыками.       В постель так в постель.

***

      Тихий щелчок балконной двери, шуршание занавесок. В кухне темно — свет из окон соседней высотки, блики луны, что прошмыгивают через кружево узора и лимонно-жёлтыми леденцами рассыпаются по кафельной плитке. Хёнджин останавливается и резко оборачивается. Прямой взгляд глаза в глаза, вздёрнутая бровь. Сладость аромата стекает клубничным сиропом по горлу. Феликс инстинктивно сглатывает и стискивает челюсть.       — У тебя гон, да?       Так заметно? Его уже буквально потряхивает, а кисти сжимаются в кулаки, лишь бы не впиться пальцами в полоску кожи между майкой и трусами. Низкая посадка хвановых хипсов — его погибель.       — Как ты…       — Почувствовал. От тебя пахнет…       Короткий шаг. Играешь с огнём, детка. Феликс одной левой перехватывает чужое запястье — давай-ка без рук, иначе он за себя не отвечает. В правой — сжат метафорический натянутый поводок от внутренней шавки. Она уже клацает клыкастой пастью и заливает слюнями кафель пола.       — И чем же?       — …моим желанием отдаться тебе.       Вот же блядина!       Хёнджин не целует — буквально душит пухлостью губ, лишает контроля. Лишает воли и… Феликс отвечает, мысли путаются, как сплетающиеся между собой языки. Джинни лижет его губы, вжимается всем корпусом: каждое прикосновение, широкая ладонь на талии и пятерня во влаге волос на загривке — декларация требований. Слова соскальзывают с его языка прямо Феликсу в рот:       — Почему не сказал?..       В Феликсе от человека не больше четверти, и та в невменозе. Ответ — набор мокрых стонов и междометий, слабые потуги сложить из них предложение.       — Боялся… не сдержаться и… навредить.       — А ты не бойся… — маленькие клыки прихватывают нижнюю, оттягивают будто играючи, отпускают тут же. — И не сдерживайся.       Взгляд из самых недр преисподней и улыбка, что кромсает в лоскуты остатки выдержки. Феликс набрасывается голодной собакой — трикотаж майки надсадно трещит, разрываемый на чужой груди. Собственное тело мелко трясёт, когда он вжимается носом в ямочку между ключиц и ведёт ниже, втягивает запах и сходит с ума от какого-то феерического восторга. Хёнджина пробивает крупной дрожью, но ему не страшно и не холодно — ему хочется…       Феромоны омеги кружат голову, дурманят и застилают разум дымчато-розовым маревом. Пальцы Феликса подрагивают, когда он ведёт вдоль выступов рёбер по бокам, у самого за грудиной три шкалы Рихтера и грохот сердца перебивает сиплое дыхание Джинни над макушкой. Он теребит феликсовы волосы и выгибается. Лохмотья — бывшая майка — болтаются, щекочут его живот и расходятся в стороны, а Феликс припадает губами к соску.       Высокий всхлип, пол под ногами плывёт, Феликса накрывает бесконтрольной волной омежьего феромона. Хёнджин подставляет всего себя — целуй, ласкай, делай, что хочешь, только не останавливайся. Он слабеет в коленях и так отчётливо течёт, что Феликсу кажется, будто он слышит, как смазка стекает между его любимых ягодиц.       Блять, как же хочется его вылизать.       Феликс языком собирает проступившие капли испарины с плоской груди, впивается в бока, заныривая пальцами под резинку трусов. Ладони Хёнджина упираются в плечи — не давят, больше пытаются удержаться, чтобы не рухнуть, потому что поцелуи спускаются ниже, а промокшее бельё ползёт по бёдрам. И, матерь божья, какой же у него потрясающе красивый член. Феликс сглатывает излишки слюны и ведёт кончиком языка вдоль всей длины.       Джинни… его ласковый Джинни — он везде такой вкусный, такой горячий и отзывчивый, лопочет какой-то бессвязный бред и толкается в его рот. И так разнузданно стонет. Плаксивые вздохи, мурлычущий шёпот.       — Милый, я… Ох… Я сейчас упаду.       У него дрожат колени и ступни разъезжаются по полу, а внутренняя сторона бёдер блестит от смазки. Феликс слизывает её, пошло причмокивая — зверьё за рёбрами истошно скулит, требуя большего. Алчная прожорливая скотина. Хочется ей уступить…       Внутренняя борьба сходит на нет. Человек — венец недиагностированных патологий, набор отклонений психологического характера — проигрывает чистейшему первобытному инстинкту. Феликс выпрямляется и резко подхватывает Хёнджина под влажные ягодицы. Пальцы скользят по липкой ароматной смазке. В голове — лютое мракобесие под лоскутным одеялом из мыслей. И здравыми их назвать не повернулся бы язык.       Но язык Феликса и вовсе занят — изучает чужой жаркий рот, пока Джинни глотает сумятицу стонов и пытается удержаться, цепляясь руками за его спину. Ногти царапают кипяток кожи, а Феликс усаживает своего нетерпеливого омегу голыми булками на обеденный стол — он будет вспоминать об этом каждое утро за завтраком. Как Хёнджин разводил перед ним бесконечность своих ошеломительных ног и тёк вязкими каплями клубники на столешницу.       Звон битых чашек, шелест салфеток — металлическая держалка брякает о керамику кафеля, но Феликсу откровенно до пизды. Потому что Джинни елозит задницей по столу, придвигаясь ближе к краю и цепко держится за его предплечья, оставляя полулуны ногтей на коже. И сипит над ухом, пока Феликс сбрасывает с себя полотенце поверх того хаоса, что уже творится у его ног:       — Как же я хотел, чтобы ты выебал меня на этом столе…       — Надо было попросить.       Усмешка — оскал, клыки царапают нижнюю губу, дёсны ноют и зудят. В голосе низкий рокот потенциальной опасности, но Хёнджин не боится, только распаляется ещё больше и шало лыбится.       Феликс давит ладонями на бёдра, раскрывая чуть шире, и залипает на блестящую промежность. Припухшие, будто слегка вывернутые края, прозрачные подтёки. Он собирает их пальцами, облизывает указательный и средний. Пристраивается, водя головкой у входа. Запоздало мелькает вспышкой молнии — будет больно. Но Феликс уже толкается и наблюдает, как растягиваются тонкие складочки вокруг его покрасневшей налитой головки.       Джинни лижет губы и пыхает носом. Растрёпанный, красивый, румяный и немного дикий. Сдерживаться нет сил — рваные толчки, на грани. Хватает двух, чтобы оказаться полностью внутри и рехнуться от того, как в нём горячо и до умопомрачения тесно. Хёнджин задерживает дыхание, жмурится, скребёт ногтями плечи, хнычет и сжимает его в себе. Его член течёт на поджатый от напряжения живот, а внутри Феликса свербит желание растрахать его до состояния скулящей лужи клубничного сиропа. Чтобы он ревел от того, как ему кайфово и кончал на феликсовом члене.       Отголоски человечности удерживают за шкирку. А Джинни сипло вздыхает и расслабляется. Когда он распахивает глаза, Феликс ощущает себя выброшенным в стратосферу — мириады звёзд в кромешной мгле открытого космоса, нежность млечного пути по кайме радужки и ёбаная похоть, что выжигает кислород в лёгких и заставляет жадно хапать ртом воздух и делать первые короткие толчки.       Хёнджин цепко прихватывает взглядом и разлепляет порочность пухлых губ:       — Ну же, смелее, мой альфа.       Требовательность взгляда и невинные придыхания в паузах — взрывная смесь в металле корпуса гранаты, а Феликс далеко не боец и уже дёргает за чеку. Глубокий резкий толчок, стенки сокращаются. Тонкий пронзительный вскрик резонирует за рёбрами. Джинни притягивает его к себе, сжимается и кончает. В первый раз.       От его запаха, от горячей пульсации влажного нутра, от вида поалевших щёк и слёз, запутавшихся в черни ресниц, Феликс дичает.       Утробное рычание зарождается где-то под диафрагмой, вибрирует в глотке и вырывается наружу. Во взгляде напротив проблёскивает осознание — яркий росчерк по зрачку, губы впиваются в губы. Псина срывается с цепи и скребёт когтями нутрянку. Размашистые толчки, Феликс трахает остервенело. Дико. Вонзается пальцами под рёбра, дерёт поцелуем губы до крови. Клыки вспарывают мякоть, соль металла на языке и искры под зажмуренными веками.       Не смотреть — чувствовать. Отдаться инстинктам. Ближе — кожей в кожу врасти. Захлебнуться запахом, покрыть своим. Тело распирает ощущением восторга — обладать своим омегой, ощущать его, сходить с ума…       Вместе…       Джинни такой… жадный до наслаждения и щедрый на отдачу. Он весь — похабство услады и вкрапления непорочной нежности. Он сводит с ума и сам слетает с катушек. Его хочется всего.       Хёнджин урчит мартовской кошкой и всхлипывает как самая дорогая парижская куртизанка. Он извивается в объятиях, он притирается ещё ближе, он кусается. Он алчный, оголодалый и похож на пиздец. И Феликсу хочется сдохнуть, но он рычит, прокусывая чужую губу, и вдалбливается хаотично и рвано. Столешница деревянным торцом стучит о стену, ножки противно скрипят болтами, и вся эта ёбаная конструкция вот-вот рухнет.       Но Феликс и не думает замедляться. Он хочет больше… Он хочет сделать Хёнджина своим навсегда.       Густота воздуха, вязкие тяжёлые феромоны — налёт на стенках непрокуренных лёгких. Мокрые шлепки, отчаянные звонкие всхлипы, рокот за рёбрами и чавканье смазки. Внизу живота закручивается тугой пружиной, а перед глазами безграничный простор — они у края обрыва, и Джинни падает первым.       Феликс чувствует, как член сдавливает шелковистыми тисками нутра, и в этот момент короткие клыки пронзают его шею. От места укуса расходится тепло. Микроток волнами по нервным окончаниям.       Трансценденциальный взрыв в тесном пространстве кухни. В башке — полное обнуление всех данных. Остаётся только мучительная жажда…       Он тычется носом в сгиб хёнджиновой шеи. Концентрация омежьего феромона прошибает до искр из глаз, и зубы сами врезаются в горячую плоть. И это настолько…       Оргазм сносит отбойной волной и выбрасывает в океан. Внутри бушует стихия, инстинкты завывают сиреной тревоги. И Феликс разбивается в щепки и собирается по новой, изливаясь глубоко и нестерпимо долго. Он прижимает Джинни к себе, трясётся, руки шарят по скользкой спине. Правую щёку обжигает солёной влагой. Хёнджин натурально рыдает в его объятиях и сбивчиво причитает:       — Только не выходи. Пожалуйста.       Да он и не планировал…       Собственное тело ощущается непомерно тяжёлым, а стол под ними ходуном ходит. И Феликс нихуя не вдупляет, но чувствует, как наливается член, растягивая Джинни ещё сильнее. Блять… Кажется, им надо прилечь. Если он всё правильно понял, то это надолго.       — Джинни, родной… — сбитый фокус во взгляде и полнейший ноль вменяемости. — Тебе не больно?       — Мне заебись. Унеси меня в кровать.       Язык едва ворочается во рту, а команда больше напоминает бубнёж сонного пьяницы. У него весь живот в сперме, и разодранная майка болтается на плечах. Феликс убирает взмыленные пряди волос с лица и нежно целует в нос, ощущая, как близится следующая волна.       Он не знает, откуда в нём силы, но псина внутри вскидывается, готовая выполнить любую прихоть своего омеги. И Феликс послушно поднимает Хёнджина со стола, позволяя оплести себя за корпус ватными конечностями, и тащит в спальню.       Что ж… для первой сцепки вполне неплохо.