Тишина и свет

Так началось их медленное, осторожное движение навстречу. Гевин приходил почти каждый день. Под разными предлогами, но всегда с чем-то — то с контейнером домашней еды «Мама приготовила, решил поделиться с тобой, один я все равно не съем», то с теплым шарфом «На складе вещи раздавали, этот тебе впору». Он научился языку Джосса. Понял, что внезапные прикосновения, объятия сзади — табу. Они вызывали мгновенное окаменение, задержку дыхания, панический страх в глазах. Поэтому Гевин всегда подходил так, чтобы Джосс его видел. Сначала касался его руки или плеча, давая понять о своем присутствии, и лишь потом, если не было отторжения, мог позволить себе больше. Он видел и другую жизнь Джосса. Однажды в выходной, не найдя его в мастерской, Гевин заглянул в открытую дверь гаража там парня тоже не оказалось. Затем Гевин обошёл гараж и заметил как в свою очередь тот разгружал что то с машины. И замер. Джосс, в пыльной, пропитанной потом рабочей одежде, в одиночку разгружал с небольшого грузовика огромные, пятидесятикилограммовые мешки с цементом. Он взваливал их на плечи с тихим, сдавленным стоном, носил, сбрасывал в кучу, возвращался за следующим. Каждый мускул на его шее и руках был напряжен до предела, вены вздувались. Лицо было мокрым от пота и земли, губы белые от нечеловеческого напряжения. Это была еще одна «левая» подработка, за которую платили наличными и не задавали вопросов. За эти деньги он мог купить еды и заплатить за электричество. Гевин наблюдал из тени, и сердце его колотилось где-то в горле. Он видел не просто тяжелый труд. Он видел каторгу, медленно пожирающую человека. Когда грузовик уехал, подошёл парень, на вид ровесник Джосса со строительной тележкой и они вместе переложили все мешки в тачку, после коротко кивнули друг другу, в знак прощания, и парень испарился так же быстро и не заметно как и появился. Джосс, шатаясь, подошел к крану во дворе, судорожно, жадно пил воду прямо из-под него, а потом просто опустился на землю, прислонившись к стене гаража, и закрыл глаза. Он был пуст. Выжат досуха. Голоден. Гевин не выдержал. Он вышел. «Джосс.» Тот открыл глаза. В них не было даже удивления, только глубокая, бездонная апатия. «Подожди тут,» — сказал Гевин так твердо, как никогда раньше. Он ушел и вернулся через двадцать минут не с термосом, а с двумя большими пакетами из небольшого кафе-ресторанчика который готовил еду и на вынос. Там была настоящая еда: горячая лапша с уткой, сочные котлеты с картофельным пюре, свежие хрустящие овощи, теплые булочки. «Ешь. Сейчас же,» — приказал Гевин, расстилая чистую газету прямо на верстаке в мастерской. «Я не могу это принять,» — пробормотал Джосс, но его желудок предательски заурчал, а слюна предательски наполнила рот. Он не видел такой еды годами. А может и никогда. «Можешь. Это не милостыня. Это… инвестиция,» — нашелся Гевин, глядя ему прямо в глаза. «Я не могу слушать и видеть, как ты работаешь на износ. Мне… больно это видеть. Пожалуйста.» Слово «больно», сказанное так искренне, подействовало сильнее любого приказа. Джосс медленно подошел. Сначала ел сдержанно, маленькими кусочками, потом, забывшись, уткнувшись в тарелку, быстро, жадно, не поднимая головы. Гевин сидел напротив, не прикасаясь к своей порции, и просто смотрел. Его переполняла не жалость, а нежность, острая и бессильная. Он хотел заслонить этого человека от всего мира, но понимал, что не может. Может только быть рядом. Однажды вечером, сидя на старой скамейке у входа в гараж, Гевин не выдержал. Он осторожно положил свою руку поверх огромной, исцарапанной ладони Джосса. «Джосс, — его голос дрогнул. — Я не могу больше делать вид, что прихожу сюда только чтобы починить что-то из вещей. Я прихожу сюда ради тебя. Чтобы увидеть тебя. Услышать твой голос. Убедиться, что с тобой всё в порядке. Это… это любовь. Я влюблен в тебя. И мне не нужно, чтобы ты что-то говорил или делал в ответ. Просто знай это. Знай, что ты не один. Что ты заслуживаешь тепла, еды и покоя. Что ты заслуживаешь… меня. Если захочешь.» Джосс смотрел на их руки — изящную, ухоженную музыкантскую руку Гевина, накрывающую его грубую, рабочую. Он не отнял свою. Он просто сидел, и по его неподвижному, уставшему лицу медленно, предательски, скатилась одна-единственная слеза. Он не плакал с тех пор, как его выгнали в пятнадцать. Это была слеза не слабости, а краха плотины. Краха той стены, за которой он прятался всю свою жизнь. Он не сказал «я тоже тебя люблю». Он не мог. В его словаре не было таких слов. Но он перевернул свою руку и очень, очень осторожно, будто боясь сломать, сцепил свои пальцы с пальцами Гевина. Так крепко, будто держался за единственную соломинку в бушующем море. Это был его первый, немой, но самый искренний ответ.