Тишина и свет

Их отношения не стали сказкой. Они стали трудной, кропотливой работой. Доверие, как оказалось, было не щитом, а открытой дверью. И за ней скрывались не только свет и тепло, но и тени давних, незаживающих ран. Гевин уговорил Джосса поехать на выходные на свою загородную студию — небольшой домик у озера. Для Джосса это был иной мир: чистота, покой, тишина, которая не давила, а обволакивала. И здесь призраки прошлого нашли его. В первую же ночь ему приснилось, что он взял еду в этом доме, без разрешения и Гевин, превратившись в его отца, жестоко избил его. Джосс вскочил с кровати посреди ночи в холодном поту, дрожа, едва сдерживая панику. Гевин не спрашивал. Он просто сел на пол рядом, дал ему воды и молча держал за руку, пока тот не пришел в себя. «Это был сон. Ты в безопасности. Здесь. Со мной.» Еда стала отдельным испытанием. За завтраком, увидев стол, ломящийся от изобилия еды в виде яичницы, тостов, фруктов, Джосс замер. Гевин был шокирован такой реакцией, но старался не подавать виду, ведь для него это был обычный завтрак, он бы даже его охарактеризовал как скудный. Но он забыл, что даже такие базовые вещи очень сильно отличались и отличаются до сих пор в их условиях существования. Тело Джосса отказывалось принимать такое изобилие как норму. Он съел кусочек и отодвинул тарелку: «Я наелся». Гевин понял. Молча взял обе тарелки и переложил половину еды из своей в его, а его почти полную тарелку поставил перед собой. «Вот твоя половина. Вот моя. Никакого излишества. Просто поделили. Как в команде.» И только после этого Джосс смог по-настоящему поесть. Были и ссоры. Первая крупная — из-за денег. Гевин, пользуясь связями, нашел для Джосса выгодный заказ на пошив кожаных чехлов. Когда он передал щедрый гонорар, Джосс потемнел лицом: «Это слишком много. Ты доложил свои деньги . Я не нищий, Гевин!» «Я знаю, что ты не нищий! — впервые голос Гевина сорвался. — Но почему ты не можешь просто принять, что твой труд стоит этих денег? Думаешь, я покупаю тебя?» Слова повисли тяжелым грузом. «Может, и покупаешь, — прошипел Джосс. — Добротой. Едой. Чтобы было удобно. Чтобы я был хорошим, сломленным питомцем, который благодарен за каждый кусок.» Это было жестоко и несправедливо. - Если бы я хотел питомца, я бы завёл питомца, я бы завёл собаку. Мне не нужно ломать тебя, Джосс ты и так ... - Я и так сломан, да? Вот оно что. Бедный, сломанный Джосс, которого надо жалеть и чинить. Я ухожу. - Джосс, подожди! Но тот уже шёл к двери, хватать было нечего - все его вещи умещались в одном рюкзаке, который всегда был наготове. Джосс, охваченный старыми демонами стыда и недоверия, схватил свой рюкзак и ушел. Но дошел только до вокзала. Сидя в пустом вагоне, он чувствовал не облегчение, а ледяную, знакомую пустоту. Это было привычно. Это было безопасно. Никаких ожиданий, никакой боли от возможной потери. Но внутри, там, где за последние месяцы поселилось тепло, теперь зияла дыра. Он не думал о словах. И вспоминал не обидные слова, а руку Гевина на своих волосах, глаза, полные не жалости, а .... боли за него. Вспомнил что Гевин стал первым и единственным человеком, который заметив боль и недомагание не просто остался рядом, а позаботился. Он вернулся в парк у их дома и нашел Гевина на той же скамейке. Тот ждал. «Я не хотел сказать, что ты сломан, — тихо начал Гевин. — Я хотел сказать, что ты выжил. И в этом твоя сила, которая пугает и восхищает меня одновременно. Я не жалею тебя, Джосс. Я горжусь тобой. И я боюсь. Боюсь, что моя любовь будет для тебя ещё одной клеткой. Но я не знаю как любить тебя по-другому, как любить тебя меньше.» «Я не знаю, как это — принимать, не расплачиваясь,» — выдохнул Джосс. «Для меня все имеет цену. Ты просишь меня поверить, что цена твоей доброты — это просто я. Сам по себе. А это… самая дорогая цена из всех. Я не уверен что потяну такую плату .» «Потянешь, — сказал Гевин твердо. — Я помогу. Мы найдем баланс. Но не уходи. Драться — да. Кричать — пожалуйста. Но не уходи в тишину. Не лишай меня тебя» Джосс посмотрел на него, на это красивое, открытое лицо, искажённое болью из-за него. И что-то в нём дрогнууло. Он медленно положил свою грубую ладонь поверх руки Гевина на скамейке. Не сцепляя пальцы. Просто покрывая ее собой. Как щит. «Ладно. Не уйду.» Это был договор. Самый честный из возможных. Договор двух взрослых мужчин, один из которых учился любить, а другой - позволять себя любить. Дорога предстояла долгая с ямами и колдобинами, откровениями, которые будут больнее всяких побоев и голода. Но они сидели на этой скамейке, рука на руке, и впервые были по-настоящему вместе - не идеальный музыкант и несчастный бедняк, а Гевин и Джосс. Двое, решивших, что их история только начинается.