мишень птицы

вторник. меня не было в школе. мама, Янжай, увидев моё лицо утром, ахнула и сразу пошла звонить классной. сказала, что я упал с велосипеда. странно, но все поверили. может потому что не хотели вникать. папа, Хайдан, молча осмотрел меня, потрогал рёбра опытными руками. — не сломано, заключил он. — отлежись. в его глазах я прочитал понимание. он знал, что такое школа. знал, что такое быть не таким, как все, ещё со своих времён. но говорить об этом не стал. просто положил тяжёлую руку мне на плечо и слегка сжал. это и было разговором. сойжин ушёл на занятия, хмурый и молчаливый. я видел, как он сжал учебники так, что костяшки побелели. он хотел мести, но я знал, что ничего не скажу. это моя война. вернее, уже не война. что то другое. днем папа позвал меня во двор. — барана нужно резать сказал он просто. — будешь помогать. не вопрос, не просьба. констатация. я кивнул. у нас так всегда. смерть это часть жизни. не трагедия, а дело. я научился этому лет в десять. первый раз боялся, руки тряслись. а потом понял, главное делать это быстро, чётко и с уважением. животное не должно мучиться. баран был молодой, крепкий. его привязали к столбу в сарае. он блеял тихо, не понимая. папа уже наточил длинный, узкий нож. точильный камень шипел под струёй воды. — держи крепче сказал папа, передавая мне нож. я взял его. рукоять была холодной и гладкой, из берёзы. лезвие блестело тускло в полутьме сарая. папа подошёл к барану, одной сильной рукой взял его за морду, запрокинув голову, обнажив горло. шерсть была тёплой и живой под его пальцами. — сейчас. сказал он мне. я подошёл. в глазах барана я увидел туповатый, животный страх. но не панику. он принял это. как принимают дождь или ветер. я приставил острие ножа к нужному месту, где под кожей и шерстью пульсировала яремная вена. мои руки не дрожали. синяки на рёбрах ныли, разбитая губа саднила, но это была другая, отдельная реальность. здесь я был не жертвой. я был частью порядка. ТЕМ, кто обеспечивает жизнь, забирая другую. я глубоко вдохнул и резко, с силой, провёл лезвием. был тихий хрустящий звук, потом горячая струя хлынула мне на руки, на куртку. барашек дёрнулся один раз, всем телом, и обмяк. папа не отпускал его, пока не убедился, что душа ушла. потом осторожно уложил тушу на расстеленную плёнку. кровь была липкой и тёплой. я смотрел на свои красные ладони, на то, как алая жидкость затекает в трещинки на коже. запах медный, тяжёлый, знакомый. отметина на спине, та самая, вдруг отозвалась не болью, а одобрением. будто кивнула. папа посмотрел на меня, на моё лицо в полутьме сарая. — ничего? спросил он. — ничего ответил я. и это была правда. мне было спокойно. более спокойно, чем за последние несколько месяцев. — мой руки. потом поможешь свежевать. я вышел во двор, к бочке с водой. отмывал кровь с рук. вода становилась розовой. я смотрел, как с моей кожи сходят красные потёки, обнажая синяки под ними, фиолетовые, жёлтые, подарки Дениса и его своры. одна жестокость накладывалась на другую. но чувства были разными. после барана пустота и уважение. после школы грязь и унижение. вернувшись в сарай, я помогал папе. мы работали молча, слаженно. разрезали шкуру, вынимали внутренности. пар поднимался от ещё тёплого мяса. я думал об одноклассниках. о пацанах, которые корчились бы от одного вида крови. о девочках, которые вскрикивали бы и закрывали лицо руками. они не знали, что такое настоящая тихая рабочая смерть. они были слабыми. мелкими. как насекомые. и в этот момент, снимая с барана шкуру, я впервые чётко, без всяких сомнений, их возненавидел. не просто злился или боялся. а именно возненавидел. холодной, чистой ненавистью, которая не кричит, а молчит и копит силы. как эта кровь, что сейчас стекала в ведро. её много. и она очень тёплая.. вечером, когда туша уже висела разделанная, а мы с папой мыли инструменты, пришёл сойжин. он поморщился от запаха крови и свежего мяса, но не сказал ничего. просто помыл руки и сел за стол помогать маме лепить позы. я сидел рядом, раскатывал тесто. мама пела что то тихое на бурятском. её голос был как бальзам. сойжин рассказывал что то смешное про учительницу. я слушал и улыбался уголками рта, чтобы не треснуть губу. вот он, мой мир. тёплый, пахнущий едой и травой, полный тихой силы и простой правды. здесь всё честно. или жизнь, или смерть. без этих школьных игр в унижение, в мнимую власть. ложась спать, я снова осмотрел отметину. она, казалось, стала ещё темнее на фоне свежих синяков. но теперь она не пугала. она была как татуировка, как знак. знак того, что я из другого теста слеплен. может, более жестокого. но точно более настоящего. сойжин, уже лёжа в своей кровати, спросил в темноте: — тебе завтра в школу? — нет ответил я. — мама сказала ещё день отдохнуть. — правильно сказал он. потом добавил, и голос его был твёрдым — если они ещё раз... я сам разберусь. к чёрту всё. — не надо тихо сказал я. — я сам разберусь. он не ответил. но я знал, что он не согласен. он видел во мне того же маленького брата, которого нужно защищать. он не видел того, что росло у меня под лопаткой. и того холодного озера ненависти, что теперь спало во мне, прикрытое тёплой кровью сегодняшнего барана. я закрыл глаза. перед сном мне мерещились не лица обидчиков. а тушка барана, аккуратно разобранная на части. и мои руки, уверенные, в крови. завтра будет среда. а в пятницу мне нужно будет «разобраться». и я начинал понимать, что это значит.