мишень птицы

четверг. я снова дома. синяк под глазом стал жёлто зелёным, как гнилой лист. губа зажила, но остался шрам залом. мама с утра ушла на работу в контору, папа на ферму. Сойжин в школе. в доме тишина, густая, как суп. только кот Ша ходит за мной по пятам, тычась мордой в ногу. от нечего делать я полез на антресоль. там, в углу, стояла картонная коробка из-под обуви, затянутая паутиной. семейный архив. я сдул пыль и принёс её в комнату. внутри лежала куча старых фотографий, не в альбоме, а просто так. я стал их разглядывать. чёрно белые, потом потрёпанные цветные с волнистыми краями. вот я маленький, лет пяти. сижу на плечах у деда. он высокий, сутулый, с лицом, изрезанным морщинами, как карта гор. на нём тёмный халат дэли. а я смеюсь во весь рот, на мне смешная ушанка, которая съехала набок. дед держит меня за ноги, его большие, узловатые руки кажутся очень надёжными. я не помню этого момента. но на фото видно, что я не боялся высоты. я доверял. вот Сойжин и я. ему лет десять, мне семь. мы на берегу реки. сойжин уже тогда был красивый, чёткие брови, тёмные глаза с длинными ресницами, которым все девчонки потом будут завидовать. он сияет, обнимает меня за плечи. а я, щурясь на солнце, улыбаюсь робко, в руке зажал какую то палку. я уже тогда был лохматый, волосы прямые и чёрные, падающие на глаза. мама всегда говорила "сынок, подстригись, как парень". а мне нравилось. волосы были как ширма, за которую можно спрятаться. я взял следующее фото. школьная линейка, первый класс. я стою в толпе таких же мелких, в новом жёстком пиджаке. и уже видно, как я чуть отстранён. не смотрю в объектив, а куда то в сторону. а рядом, через два человека стоит Денис. маленький, пухлощёкий пацаненок в такой же форме. он смотрит прямо в камеру и корчит рожу. я отложил фото. полез дальше. нашёл свою детскую тетрадку. на первой странице кривыми печатными буквами: "МЕНЯ ЗОВУТ НАМНАЙ. Я БУРЯТ". и ниже рисунок. не дом, не солнце. а птица. большая, с раскинутыми крыльями. я её почему то нарисовал синим карандашом. отметина под лопаткой слабо дрогнула, как отзвук. я закрыл тетрадь. встал, подошёл к зеркалу в коридоре. вгляделся в того, кто смотрел на меня сейчас. волосы. да, они отросли ещё больше за время болезни. прямые, чёрные, как смоль, они спадали мне ниже плеч, обрамляя узкое лицо. я их никогда не заплетал, просто позволял им быть. из за них я казался ещё более чужим в классе. "девка", "конёк-горбунок" это тоже было в коллекции Дениса. я одной рукой откинул их назад. без этой чёлки моё лицо казалось голым, уязвимым. большие глаза, которые мама называла "карими озёрами", но которые в последнее время смотрели пусто и бездонно. лёгкие скулы, острый подбородок. я был худой, однако какие то нежные переходы были в моих чертах. кожа была у меня чистая, если не считать каких то шрамов. в нашей семье только Сойжин унаследовал мягкую, модельную красоту мамы. я же был в папу, резкий, как горный хребет. я снова взглянул на фото с дедом. куда делся тот смеющийся мальчик? его похоронили под слоями тишины, поднасмешек, под этой странной отметиной. из окна кухни я увидел, как возвращается Сойжин. он шёл лёгкой, спортивной походкой, в простой куртке и джинсах, но смотрелся, как с обложки. его тёмные волосы были коротко и модно подстрижены, лицо открытое и ясное. он зашёл в дом, скинул обувь. — что это ты тут раскапываешь? спросил он, увидев коробку. — старые фото. он подошёл, заглянул через плечо. увидел фото с дедом. помолчал. — сильный был старик сказал сойжин. — никого не боялся. — а я? спросил я, не глядя на него. — ты? сойжин обнял меня за шею, прижал к себе. — ты сильнее. просто по другому. тебе приходится сильным быть внутри, а это сложнее. от его слов и тепла на мгновение сжалось горло. я отстранился, сделал вид, что роюсь в коробке дальше. не могу позволить себе раскиснуть. завтра пятница. и что то внутри меня, твёрдое и холодное, напоминало об этом непрестанной, тупой пульсацией. — слушай сказал Сойжин серьёзно. — я завтра в школу схожу. поговорю с этим денисом. — нет! вырвалось у меня резче, чем я планировал. — не надо. это моё дело. — твоё дело ходить с фонарями под глазами? в его голосе впервые прозвучала злость. — моё дело самому разобраться сказал я, глядя ему прямо в глаза. в моём взгляде должно было быть что-то, что заставило его отступить. решимость. чужая решимость. Сойжин смотрел на меня долго, изучающе. будто впервые видел. — ладно наконец сказал он, вздохнув. — как скажешь. но если что... я рядом. он ушёл в нашу комнату. я остался один с разбросанными фотографиями. с доказательствами другой жизни. той, где я был частью чего то целого, а не мишенью. я собрал всё обратно в коробку. последним клал фото с дедом. его мудрое, строгое лицо будто говорило мне что то. может, "держижься". а может, "не дай им сломать то, что внутри". я пошёл на кухню, чтобы приготовить чай. за окном сгущались сумерки. завтра. завтра я пойду в школу с лицом, на котором ещё видны следы их "работы". с длинными волосами, за которые наверняка будут дёргать. с пустыми карманами. но и с чем то ещё. с этой твёрдой пластиной под кожей, которая стала больше. и с новой, тихой, как глубоководное течение, ненавистью в сердце. я был готов.