мишень птицы

воскресенье. мы едем в райцентр. в автобусе пахнет бензином и затхлостью. мама молча смотрит в окно. я уткнулся лбом в холодное стекло и считаю встречные столбы. каждый седьмой сбитый, кривой. плохой знак. больница. белые стены, запах хлорки и несбывшихся надежд. мы сидим в очереди к хирургу. вокруг сидят старики с синими ногами, женщина с перевязанной рукой, дети. я самый молодой и самый здоровый на вид. только синяк под глазом желтеет. вызывают. кабинет. врач мужчина лет пятидесяти, усталый, в помятом халате. мама взволнованно что то объясняет. он кивает, просит меня раздеться. я снимаю футболку. поворачиваюсь спиной. чувствую его пальцы, холодные и безразличные, тыкающие в пятно. — гематома говорит он через секунду. — обширная. давно? — несколько недель тихо говорю я. — болит? — нет. — нагнаивается? температура была? — нет. он ещё немного щупает, потом отходит. — снимок нужно сделать. рентген. чтобы исключить повреждение кости или... посторонние включения. посторонние включения. это про то, что я видел? но этого уже нет. сегодня утром, под коркой из засохшей крови и той чёрной дряни, было просто воспалённое, багровое пятно. твёрдое. но того, острого, не было. будто приснилось. меня ведут в рентген кабинет. холодная плита, жужжание аппарата. "не дышать". щелчок. всё. ожидание тревожит. врач зовёт нас обратно. вешает на подсветку большой чёрно белый квадрат мои рёбра, позвоночник, лопатка. и на этом фоне тёмное, бесформенное пятно в мягких тканях. — видите? г оворит врач, водя указкой. — гематома. организовавшаяся. то есть кровь свернулась, образовался сгусток. постепенно он будет рассасываться, может, долго. но это не опухоль. кость цела. — а почему она такая твёрдая? и.. тёмная? — спрашивает мама. — сгусток может кальцифицироваться, стать плотным. а цвет кожи это пигментация, следствие. ничего критичного. он говорит уверенно, устало. для него я очередная глупая трата времени, синяк, который мамаша раздула до рака. — а... если его удалить? снова спрашиваю я. голос звучит хрипло. врач смотрит на меня поверх очков. — зачем? это не мешает. операция лишняя травма. будет болеть, шрам останется. живите с этим. со временем пройдёт. может, через полгода, может, через год. мажьте траксивазином, чтобы рассасывалось быстрее. вот и всё. никакой тайны. никакого проклятия. просто сгусток крови. синяк, который въелся в тело намертво. "посторонних включений" на снимке нет. конечно нет. но я видел, оно было, оно было внутри меня.. мама выдыхает с облегчением, начинает благодарить врача. я молча одеваюсь. ощущаю под тканью футболки это твёрдое, холодное пятно. не птичье перо. не смолу. просто старую, мёртвую кровь. застрявшую во мне. обратная дорога. мама оживлённо говорит, что нужно купить мази, что всё будет хорошо. я киваю. смотрю в окно. чувствую не облегчение, а опустошение. ещё большее, чем раньше. значит, это всё просто в моей голове? и эта одержимость счёт, и эти видения, и эта ненависть, и этот страх? значит, я не особенный. не избранный какой-то тьмой или болью. и даже моё тело не выдало ничего интересного, только банальный синяк. дома мама ставит на стол мазь, повторяет инструкции врача. сойжин смотрит на меня вопросительно. я отмахиваюсь, иду в комнату. закрываюсь. снова смотрю на спину в зеркало. багрово синее пятно. уродливо, но обыденно. я трогаю его. оно твёрдое, как камень. и от этого прикосновения по всему телу пробегает не боль, а что-то другое. как будто это пятно не синяк, а кнопка. выключатель. единственное, что я могу контролировать, не синяк, только счёт. и, может быть, если я сосчитаю до какого-то немыслимого числа, всё это наконец закончится. или я закончусь. мы сидим на кухне. мама греет на плите суп, его запах густой, домашний. должен бы успокаивать. но меня от него тошнит. я смотрю на её спину, на то как двигаются лопатки под хлопковой кофтой. — мам. — да, сынок? она не оборачивается, помешивает. — вчера, перед тем как мы к врачу поехали.. я попробовал его вскрыть. это пятно. ложка перестаёт звякать о кастрюлю. она медленно поворачивается. её лицо маска ужаса и непонимания. — что? что ты сделал? — у меня было лезвие. я..... разрезал кожу. там. на спине. она отходит от плиты, подходит ко мне, садится на соседний стул. берёт моё лицо в ладони, заглядывает в глаза, будто ища признаки горячки. — что такое? зачем? боже мой, Намнай... — потому что я видел! мой голос срывается, становится визгливым, детским. — когда я резал... оттуда не кровь текла. что то чёрное. густое. и-и потом я что-то вытащил. кончик. он был..?.. он был как обломок пера. чёрный и острый. я его видел! я говорю это быстро, захлёбываясь, пытаясь впихнуть в слова тот ужас и странное восхищение, которые я чувствовал. чтобы она поверила. чтобы кто то ещё это увидел. её лицо меняется. ужас от моих слов сменяется другой эмоцией глубокой, щемящей жалостью. и страхом. но не тем страхом, которого я жду. не страхом перед "это". а страхом за меня. — сынок... её голос становится очень мягким, таким, каким говорят с тяжелобольными или с маленькими детьми, которые боятся монстра под кроватью. — это был сгусток. понимаешь? старая кровь может быть очень тёмной, почти чёрной. а когда режешь.. под кожей могут быть волокна, соединительная ткань, она может казаться странной. твоё воображение.... — это не воображение! я почти кричу и вскакиваю со стула. — я его держал! я видел! это было не из ткани! это было.. я замолкаю. как описать то, чего не может быть? как доказать то, что уже исчезло, растворилось в панике и темноте ванной, или, может, и правда было бредом? я вижу, как она смотрит на мой синяк под глазом, на мою общую запущенность, на дрожь в руках. она всё складывает в одну картину. картину сломанного ребёнка, которого долго травили в школе, который теперь режет себе кожу и видит в гематомах перья. — сядь говорит она тихо, но твёрдо. — сейчас поедим. а потом, мы поговорим с папой. и, может быть.. нужно сходить не только к хирургу. она имеет в виду психолога. или психиатра. я это понимаю с первого взгляда. для неё граница между "сын видит кошмары" и "сын сошёл с умас только что стёрлась. во мне всё проваливается куда то в ледяную бездну. я пытался дотянуться до неё из своего колодца безумия, а она только подтвердила, что колодец глубокий, и бросила верёвку не для того, чтобы вытащить, а чтобы привязать меня к больничной койке. — не надо никуда бормочу я, снова падая на стул. силы уходят. — забудь. я... я, наверное, и правда не выспался. — конечно быстро соглашается она, видя мою капитуляцию. — конечно, просто не выспался. всё будет хорошо. она гладит меня по голове, по моим длинным, мягким волосам. её прикосновение, которое всегда было лекарством, теперь жжёт, как пощёчина. это прикосновение человека, который уже не верит твоим словам. который видит в тебе пациента. я ем суп. он безвкусный. я чувствую, как под футболкой твёрдая, мёртвая пластина гематомы давит на мышцы. она здесь. она настоящая. и то, что было внутри тоже было настоящим. но мир говорит нет. врач сказал синяк. мама думает бред. значит, я остаюсь с этим один. как и всегда. только теперь не просто с болью. а с этой чёрной, необъяснимой правдой, которую не признает никто, даже сам иногда сомневаюсь. возможно, это и есть самое страшное. не само безумие, а полное одиночество внутри него. когда ты кричишь о том, что видишь дракона, а все ласково кивают и поправляют тебе смирительную рубашку. я доедаю суп. говорю спасибо. иду в комнату. завтра понедельник. школа. Денис. счёт до семи. и эта новая, тихая уверенность, мне не на кого рассчитывать. даже на собственную мать. ночью я не сплю. под одеялом тело горит, хотя в комнате холодно. твёрдый выступ гематомы давит на матрас, напоминая о себе тупой, не своей болью. я ворочаюсь, слышу ровное дыхание Сойжина с соседней кровати. он спит. у него завтра учёба, будущее, город. у меня школа и этот чёрный камень в спине. я не выдерживаю. тихо зову — Сойжин. он не просыпается. я говорю чуть громче — Сойжин, ты спишь? — м-м? он ворочается, голос сонный, густой. — что такое? — мне нужно сказать. в его дыхании слышится раздражение, но он просыпается. приподнимается на локте, в темноте виден только белый силуэт его футболки. — чего опять? плохо? — нет. помнишь, я говорил про пятно на спине? — синяк тот? ну. что, болит? — нет. я.. я его вчера ночью резал. лезвием. темнота на секунду замирает. потом слышно, как он садится на кровати, ноги опускаются на пол. — с ума сошёл? шепчет он резко, уже без сна. — зачем? — потому что там что то было. не кровь. что то... я не знаю. чёрное. и густое. и потом... я что то вытащил. маленькое. чёрное. как обломок пера. или когтя. я выпаливаю это одним духом, в темноте слова кажутся более правдивыми, они не разбиваются о его взгляд. он молчит. я слышу, как он тяжело дышит. — ты это видел? наконец спрашивает он. не "тебе показалось", а "ты видел?". в этом крошечная надежда. — да. я держал его. он был настоящий. а утром его не было. только корка и синяк. и врач сказал, что это просто сгусток. сойжин вздыхает. звук долгий, усталый. — Намнай... он говорит моё имя так, будто ему больно. — тебя так долго гоняли.. мозги уже едут. это стресс. понимаешь? организм с ума сходит от этого. могут быть галлюцинации. ты же сам резал, было больно, адреналин, мозг мог что угодно придумать. он говорит это не как мама, не с жалостью, а с усталой попыткой объяснить. как старший брат, который пытается найти логику в бреде младшего. и от этого ещё горше. — но я же видел упрямо шепчу я, и голос срывается. — я не придумал. он опять молчит. потом встаёт, подходит ко мне, садится на край моей кровати. кладёт тёплую руку мне на лоб, как будто проверяя температуру. — послушай говорит он тихо, почти в темноте наши лица в сантиметрах друг от друга. — даже если ты и видел что это меняет? даже если там какой то кусок.. мусора тела был. это ничего не значит. это не делает тебя другим. не даёт сил. не оправдывает того, что ты себя резал. ты понимаешь? я понимаю. он тоже не верит. он просто пытается меня успокоить, чтобы я не сошёл с ума окончательно и не навредил себе. — они завтра опять будут говорю я вместо ответа. — Денис. рука сойжина на моём плече сжимается. — я пойду с тобой. поговорю. — нет. не надо. я сам. — как сам? с лезвием? в его голосе прорывается злость. — чтобы тебя в полицию забрали или в психушку? ты думал об этом? я не думал. мне было всё равно. — я не буду лезвием, я просто... буду считать. он не понимает. как может понять? для него счёт это математика. для меня броня. — ладно говорит он, не веря. — спи. завтра разберёмся. я с тобой пойду, и всё. конец разговора. он встаёт, идёт к своей кровати. ложится. поворачивается на бок, ко мне спиной. разговор окончен. правда не была услышана. её списали на стресс, на галлюцинации, на сломанную психику. и, может, они правы. может, и правда это всё в моей голове. но тогда почему эта штука под кожей такая твёрдая? почему она болит не так, как синяк? почему, когда я к ней прикасаюсь, мне хочется не плакать, а смеяться? я закрываю глаза. в темноте под веками снова пляшут цифры. семь. семь семь семь. это единственное, что остаётся реальным. счёт. а всё остальное мама, брат, врачи, школа это уже просто шум. и завтра я возьму с собой не нож. я возьму с собой счёт. и посмотрим, кто кого перешумит.