Король, слуга и советник

Время в тюрьме текло по-особенному — не днями, а событиями, интригами, отвоеванными метрами территории. Такемичи и не заметил, как пролетели месяцы. Однажды утром, когда он просто лежал на своей койке, разглядывая трещину на потолке и обдумывая новые детали плана по «убеждению» одного из надзирателей, дверь камеры с лязгом открылась. На пороге стоял незнакомый надзиратель, не их обычный дежурный. — 847, на выход, — бросил он без эмоций. Такемичи медленно приподнялся на локте, мозг лихорадочно проигрывал последние дни. Он ничего не нарушал, не лез в драки, даже на провокации не поддавался, работая по указке Изаны тише воды. Что он мог натворить лежа? — Зачем? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Твой срок закончился, — ответил надзиратель так же монотонно, как будто объявлял о смене погоды. В голове у Такемичи на секунду всё остановилось. Закончился. Эти слова не укладывались в сознание. Он настолько сросся с этой реальностью — со стенами, с Изаной, с постоянной опасностью, — что мысль о «сроке» казалась абстракцией из другой жизни. Наверное, из-за того, что я просто недобил того пацана, — мелькнула идиотская, сюрреалистичная мысль. Меньше срок дали. Нужно было добивать. — Я… смогу попрощаться с отрядом? Или хотя бы с одним человеком? — выпалил он, уже спрыгивая с койки. — Быстро. У тебя есть минута, — буркнул надзиратель, отходя от двери, но оставаясь в поле зрения. Минута. Целая жизнь, уместившаяся в шестьдесят секунд. Такемичи не ждал. Он рванул в коридор, не бегом, но быстрым, нервным шагом, который граничил с бегом. Сердце колотилось где-то в горле. Он ворвался в камеру Изаны. Тот сидел с Риндо, изучая какую-то схему, нарисованную углём на газете. Увидев запыхавшегося Такемичи с диким взглядом, Изана мгновенно встал, тело напряглось, готовясь к худшему. — Что? — одним словом спросил он. — Меня выпускают, — выдохнул Такемичи. Слова звучали невероятно. На лице Изаны не было радости. Только мгновенная, всепоглощающая концентрация. Его мозг, всегда работавший на несколько ходов вперёд, уже анализировал последствия. — Уже? — переспросил он, голос был ровным, но в нём прозвучала лёгкая, почти неуловимая трещина. — Да. Похоже, срок меньше дали. — Такемичи горько усмехнулся. — Нужно было добить того гада. — Дебил, — отрезал Изана, но в его глазах не было злости, лишь резкая, жгучая серьёзность. — Чтобы таких мыслей у тебя в голове не было. Слышишь? Никогда. Ты едешь. Просто едешь обратно в детдом. Жди. Я, — он сделал паузу, глядя Такемичи прямо в глаза, — когда освобожусь, мне уже будет восемнадцать. Я смогу приехать. И забрать вас. Тебя и Какучо. Официально. Это теперь не мечта. Это план. Понял? Такемичи смотрел на него — на своего смуглого, беловолосого короля, который в свои семнадцать строил империю из бетона и страха и сейчас, в самый неожиданный момент, говорил о будущем как о чём-то неизбежном. Грусть, острая и холодная, сжала горло. Он просто кивнул. Из коридора донёсся нетерпеливый окрик: «847, время окончено! На выход!» Больше слов не было. Такемичи выдохнул, шагнул вперёд и обнял Изану. Крепко, по-мужски, на секунду прижавшись лбом к его плечу. Это был не просто прощальный жест. Это была клятва, переданная без слов. Я жду. Мы ждём. — Прощай, Изан, — прошептал он, отстраняясь. Изана ничего не сказал в ответ. Он лишь кивнул, один раз, коротко и твёрдо. Его взгляд говорил всё: Иди. Мы встретимся. Такемичи развернулся и пошёл к выходу из камеры, не оглядываясь. Надзиратель грубо взял его за плечо и повёл вперёд, прочь от корпуса, прочь от жизни, которая за несколько месяцев стала его единственной реальностью. Изана стоял посреди камеры, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Риндо и остальные молчали, понимая масштаб потери. Их стратег, их щит, их безумный «адвокат» уходил. — Это… плохо? — осторожно спросил Канджи Мочизуки. Изана медленно разжал пальцы. — Нет, — сказал он, и его голос вновь приобрёл стальную твердость. — Это хорошо. Теперь у «Поднебесья» есть человек на воле. Тот, кому я доверяю на все сто. Такемичи не сломается. И он не забудет. — Он повернулся к ним, и в его глазах горел уже новый огонь — огонь срочности, огонь крайнего срока. — А значит, нам нужно ускориться. Чтобы к моему восемнадцатилетию эта тюрьма была уже в наших руках. Чтобы мне было что предъявить, когда я приеду за ними. Снаружи, за стенами, Такемичи шёл по холодному асфальту тюремного двора к воротам, которые вот-вот должны были открыться. Воздух пахл иначе. Свободой. И она была страшной и пустой без плеча товарища рядом. Но в его кармане лежал смятый листок — последняя записка от Изаны, переданная в последнее мгновение через Рина. Всего два слова, нацарапанные карандашом: «ЖДИ. СТРОЙ.» И Такемичи понял. Его тюремный срок закончился.

***

Дорога из тюрьмы оказалась долгой и унизительной. Такемичи, с прозрачным пакетом в руках, шёл пешком, пыля по обочине, спрашивая у редких прохожих, как добраться до детдома "Сома"(Ну, а куда ему еще идти?). Ответы были краткими, взгляды — скользящими и настороженными. В своей мешковатой гражданской одежде он чувствовал себя голым и чужим. Когда наконец показались знакомые унылые ворота "Сомы", в его груди что-то болезненно сжалось. Он сделал последний шаг на территорию, и тут же услышал топот быстрых ног. Из-за угла главного корпуса, словно выпущенный из лука, вылетел Какучо. Он вымахал за месяцы невероятно — уже на две головы выше Такемичи, но в его глазах по-прежнему горела та же безрассудная преданность. — Бакамичи! — закричал он, и голос его сорвался от эмоций. — Какосик! — крикнул в ответ Такемичи, и напряжение последних часов начало спадать. Какучо, не сбавляя скорости, врезался в него, обхватив в объятиях, и начал кружить, как ребёнка, хотя теперь это выглядело немного нелепо из-за разницы в росте. — Как же я рад! Ты целый?! Тебя там никто не обижал?! — тараторил Какучо, наконец поставив его на землю и отстранившись, чтобы осмотреть с ног до головы. Такемичи, отдышавшись, удивлённо смотрел на него снизу вверх. — Какучо, это нечестно. Ты выше меня уже на две головы! — Ха-ха-ха! — заливисто, с облегчением рассмеялся Какучо. — Зато ты так и остался мелким и юрким! Смех стих, и между ними повисла неловкая, наэлектризованная тишина. Какучо перевёл взгляд за спину Такемичи, словно ища кого-то ещё. Его лицо помрачнело. — А… а где Изана? — тихо спросил он. Такемичи вздохнул. — У него срок больше оказался, чем у меня. — Он увидел, как глаза Какучо наполнились тревогой, и поспешил добавить: — Но он там… живее всех живых. Проживает, можно сказать, с золотой ложкой во рту. Устроился хорошо. Какучо прищурился, ловя подтекст. — Ты… ты этому добился? — Да он бы и без меня справился, — отмахнулся Такемичи, но в его голосе звучала скрытая гордость. — Я так, помогал чем мог. Ну что, моя комната до сих пор свободна? — Да, — кивнул Какучо, и на его лице снова появилась ухмылка. — Никто не хотел переезжать в комнату «преступника». Суеверные все. — Вот и хорошо. Когда они вместе зашли в главное здание, типичная для детдома суета резко оборвалась. Дети и подростки, игравшие в холле, замолчали, уставившись на Такемичи. Новенькие, не понимая причины, шептались со старожилами, получая в ответ испуганные «тссс!» и красноречивые взгляды. Никто не подошёл. Воздух наполнился не детским смехом, а гробовой тишиной и страхом. Такемичи, будто не замечая этого, повернулся к Какучо: — Интересно, а того парня… забрали из детдома? — Какого? А, того… — Какучо понял. — Да. После того как он вышел из больницы, стал тише воды, ниже травы. Ну и нашлись «родители», которые его забрали. Срочно. — Вот и хорошо, — без тени сожаления констатировал Такемичи. Они были на первом этаже и зашли в комнату Такемичи. Всё было точно так же, как и в день его ареста. Потрескавшаяся краска на стенах, узкая койка, маленький стол у окна. Ни пыли, ни беспорядка — комната будто законсервировалась в ожидании. Такемичи поставил свой жалкий пакет на кровать, огляделся и выдохнул с таким глубоким, почти физическим облегчением, что Какучо насторожился. — Как же… хорошо, — прошептал Такемичи, садясь на край кровати и проводя ладонью по знакомому колючему одеялу. Это была не ностальгия. Это было возвращение на свою, отвоёванную с болью, базу. Детдом «Сома» с его страхами и сплетнями был не домом. Это был плацдарм.

***

Прошло пять дней с возвращения Такемичи. Вечер опустился на детдом «Сома», принеся с собой сонную тишину. Такемичи вышел из общей душевой, низ тела обмотан полотенцем, верх — оголён. Капли воды стекали по ещё не остывшей коже. Он на секунду задержался перед мутным зеркалом, его взгляд скользнул по собственному отражению. Пресс, рельеф мышц плеч и рук — всё это было новым, чужим, нажитым в другом месте, в другой жизни. «Я даже как-то и не смотрел на себя», — прошептал он, слегка удивлённый. Хмыкнув, он натянул заношенную майку и шорты, перекинул влажное полотенце через шею и направился по коридору в свою комнату. Воздух пах старым деревом, дезинфекцией и тишиной — так непохоже на тюремные запахи. Он только начал раскладывать немногие вещи по привычным местам на тумбочке, как в дверь постучали. Стук был осторожным, почти робким. Такемичи усмехнулся про себя. Кроме одного человека, к нему тут никто не ходил. — Заходи! Дверь приоткрылась, и внутрь заглянул Какучо. Он был в простых трениках и футболке, в руках — сверток с чистым бельём. — Э… Я думал, ты ещё не помылся, — сказал Какучо, его взгляд сразу же упал на руки и плечи Такемичи. Он замер, впечатлённый. — Капец, ты накачался. Вы что там такого делали? Такемичи плюхнулся на край кровати. — Эх, Какучо… Там, если был слабаком, это означало, что тебя тронут, и ты улетишь в лучшем случае в лазарет. А за бездействие тоже наказывали. Работа, драки, постоянная готовность… Само как-то получалось. — Оу… — Какучо кивнул, понимающе. Потом его лицо озарилось энтузиазмом. — Смотри, я тоже старался качаться, пока вас не было! — Для демонстрации он закатал рукав футболки, напрягая бицепс. — Да прям Халк, — рассмеялся Такемичи. — Пха-ха-ха! Их смех, немного громковатый для вечерней тишины детдома, прозвучал неожиданно живо. Он оборвался так же внезапно, как и начался. Тишина снова заполнила комнату, но на этот раз она была тёплой, своей. Мичи закончил раскладывать вещи и откинулся на подушку. Какучо вдруг прокашлялся, переступил с ноги на ногу и, глядя куда-то в сторону окна, произнёс: — Слушай… Может, со мной поспишь сегодня? А то я давно отвык с кем-то спать. Уже хочется… ну, вспомнить былое. Такемичи поднял бровь, изображая шокированную невинность. — Ты говоришь как дед. И ты что? Дазволишь спать на кровати нашего короля? Ой, какой ты невежа, Какучо! — Та! Дебил! — Какучо покраснел до корней волос и швырнул свёрнутое сухое полотенце Такемичи прямо в лицо. Тот, хохоча, снял его и метнул обратно. — Поспим на моей кровати, ясно? — Ну окей, — легко согласился Такемичи. Какучо замер, на мгновение удивлённый такой лёгкостью. Но на его лице тут же расцвела счастливая, немного смущённая улыбка. — Иди тогда в комнату, я быстро помоюсь и приду, — сказал он, уже отступая к двери. — Окей, я тогда сначала за книгой, потом к тебе. Они столкнули кулаки в воздухе — жест, ставший за годы знакомства привычным и многословным. Парни разошлись в разные стороны коридора. Такемичи зашёл в полутемную библиотеку. Полки, пыль, знакомый запах старых страниц. Он провёл пальцем по корешкам, не особо вчитываясь в названия, и вытащил первую попавшуюся книгу в потрёртом переплёте. Комната Какучо (и когда-то Изаны) была такой же, как и его собственная, но ощущалась иначе. Здесь витал другой дух. Такемичи без колебаний направился к дальней кровати — той, что всегда была Какучо. Он скинул шлёпанцы, забрался под прохладное одеяло, укрывшись им по пояс, и открыл книгу. Свет от торшера на тумбочке падал жёлтым кругом на страницы. Он начал читать, одним ухом прислушиваясь к шуму воды в дальнем конце коридора и тихому биению собственного сердца, настраивавшегося на новый, странный, но такой долгожданный ритм жизни здесь. Тишина тянулась, густая и бархатистая. Дыхание Какучо уже стало глубоким и ровным, но Такемичи знал — он не спит. Это было в его позе, в легкой напряженности плеч, в том, как он слишком старался дышать ровно. Сам Такемичи лежал, уставившись в темноту над верхней полкой, чувствуя, как холодок от стены просачивается сквозь майку ему в спину. По контрасту, пространство между ним и Какучо казалось невероятно горячим, заряженным статикой. Мысли о давящей пустоте, которую оставил после себя Изана, — всё это крутилось в голове, не давая успокоиться. Но был ещё один, более простой и тягучий дискомфорт — физическое одиночество в этой кровати, несмотря на то, что кто-то лежал в полуметре от него. Тюрьма научила его спать в любой позе, но она же приучила его к тому, что где-то рядом всегда есть Изана — стена, опора, точка отсчета. Здесь этой точки не было. Было только огромное, неуютное пространство и тепло чужого тела так близко, и всё же так далеко. Голос Такемичи прозвучал в темноте тихо, почти неслышно, сорвавшись сам по себе, прежде чем он успел обдумать слова: — Какучо. — М-м? — тот ответил сразу, без тени сонливости, подтверждая, что не спал. — ...Обними меня. В темноте повисла секунда абсолютной, оглушительной тишины. Такемичи почувствовал, как всё его тело натянулось, ожидая смешка, шутки или неловкого отказа. Но ничего этого не последовало. Он услышал, как одеяло зашуршало, как пружины кровати мягко подались. Потом тепло. Сначала — легкое прикосновение руки к его боку через майку, осторожное, будто Какучо боялся обжечься. Потом рука обвилась вокруг его талии, твёрдо и уверенно, притягивая Такемичи к себе. Второй рукой Какучо нашел его плечо, и Такемичи позволил себя развернуть, вписавшись спиной в изгиб его тела. Он оказался прижат спиной к груди Какучо, его затылок — под его подбородком. Какучо был больше, шире в плечах, и Такемичи почувствовал себя на удивление... защищённым. Не так, как с Изаной. Иначе. Теплее. Без этого вечного стального напряжения, а с какой-то тихой, непоколебимой готовностью быть щитом. Какучо не говорил ничего. Он просто устроился удобнее, его дыхание теперь было слышно прямо у виска Такемичи, ровное и спокойное. Его рука на животе Такемичи лежала неподвижно, но пальцы слегка вцепились в ткань майки, как будто боясь, что его оттолкнут. Напряжение, копившееся в Такемичи весь день, начало медленно, по капле, вытекать из него. Тяжесть век стала невыносимой. Темнота перестала быть пугающей, она стала уютным коконом, сотканным из их дыхания и тепла. — Спасибо, — выдохнул он уже почти во сне. — Спи, — прошептал Какучо ему в волосы, и его губы чуть коснулись макушки. Это было нежно. По-домашнему. И Такемичи наконец погрузился в сон — глубокий, без сновидений, впервые за долгое время чувствуя себя не на передовой, а в безопасности. А Какучо, прижимая к себе это хрупкое, накачанное и такое дорогое тело, слушал, как его дыхание становится глубже, и думал, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, даже в этой разлуке можно найти что-то своё. Что-то тихое и прочное, на чём можно будет держаться, пока их король не вернётся, чтобы забрать своё. И свою семью.