Король, слуга и советник

Прошло ещё полторы недели. Время в «Соме» текло по своему, вязкому руслу. Такемичи уже на автомате, как в своём личном кабинете, расположился в углу библиотеки. Он сидел, погружённый в чтение, страница за страницей, находил в этом странное успокоение. Какучо был на своём «дежурстве» — сдавал в прачечную общую гору постельного белья. Такемичи не жаловался на одиночество; оно давало пространство для мыслей. Где-то ближе к обеду дверь библиотеки скрипнула. Такемичи, не отрываясь от книги, краем глаза отметил чьё-то присутствие, но не придал значения. Пока тень не упала на страницы, перекрывая тусклый свет из окна. Он поднял голову. Перед ним стояла девочка, лет десяти, худенькая, с большими, испуганными глазами. Она теребила подол своей форменной юбки. — Что-то случилось? — спросил Такемичи, смягчив голос настолько, насколько это было возможно. С детьми, особенно с девочками, он не любил грубить. — Вас же Ханагаки-сан зовут? — прошептала она, сложив пальчики перед грудой в нервном жесте. — Да, — он отложил книгу. — А что-то случилось? — Вас вызывает директор… И попросила сейчас же. Такемичи слегка наклонил голову, несколько раз хлопнув глазами, переваривая информацию. — Хорошо, спасибо, что сообщила. Сейчас туда направлюсь. — Он встал, взял книгу и протянул её девочке. — Можешь, пожалуйста, положить её на место? Девочка, взяв книгу, кивнула. Такемичи, проходя мимо, машинально, почти отечески, потрепал её по волосам. Затем он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Девочка, оставшись одна, прижала книгу к груди и смотрела на закрытую дверь. Лёгкий румянец выступил на её щеках. «И почему все Ханагаки-сан боятся?» — прошептала она в пустоту.

***

Дорога до кабинета директора Акиямы была недолгой. Такемичи постучал в массивную деревянную дверь и, услышав приглушённое «войдите», вошёл. Женщина за столом, строгая и всегда уставшая, подняла на него взгляд. — Извините, Акияма-сан, вы меня звали? — спросил он, сохраняя нейтральную вежливость. Директор оглядела его с ног до головы, и в уголках её губ дрогнуло подобие улыбки. — Ханагаки, ты очень сильно изменился. В лучшую сторону. Но я тебя не за этим звала. Присаживайся. Такемичи хмыкнул и опустился на стул возле её стола. — Такемичи, я не знаю, как ты отреагируешь, но я не могу не сказать тебе. Через три дня, после завершения всех документов, тебя усыновляют. Мир под ногами у Такемичи ушёл в небытие. Его? Забирают? Несмотря на судимость? Несмотря на то, что ему уже пятнадцать? Его разум отказался воспринимать эту информацию. — Кто? — выдохнул он. — Семья с фамилией Ясуда. Такемичи не понимал. Он был никому не нужен годами. И вдруг — бац. Резко. Неожиданно. Несправедливо. — Почему? Я их даже не видел. Это как они выбирали? — его голос прозвучал резко, в глазах вспыхнула паника, медленно, но верно накрывающая его с головой. Акияма вздохнула. — В твоей анкете есть твои фотографии, а также характеристики от воспитателей. — Мысленно даю себе по лбу, — подумал Такемичи. Логично. Но сейчас его мозг отказывался работать логично. — Вы не можете сказать, почему именно я? — почти выкрикнул он. Директор посмотрела на него с лёгким укором. — Ну, выбирают обычно потому, что ребёнок понравился. Интуиция, что ли… Такемичи сжал кулаки так, что пальцы побелели. Он прикусил губу, чтобы не выкричать что-то лишнее, уставившись в потёртый линолеум на полу. — У меня… у меня даже нет выбора? — голос его стал тихим и хриплым. Акияма перевела взгляд на бумаги перед собой. — Такемичи, я бы на твоём месте радовалась. В таком возрасте редко берут ребёнка. Обычно все хотят новорождённых. С ними… меньше проблем. — Но я — не вы, — сквозь зубы процедил он. — Мне нравится это место. Директор снова хмыкнула, и в её взгляде мелькнуло понимание. — Это из-за Какучо? Я права? Такемичи замолчал. Она попала в самую точку. — Даже если так… — начал он, но слов больше не было. Он резко встал, развернулся к двери и бросил на ходу: — Я вас услышал.

***

Выйдя из кабинета, он не просто захотел — он всем существом жаждал хлопнуть дверью так, чтобы стекла вылетели. Но какая-то автоматная, заученная в тюрьме осторожность остановила его на полпути. Дверь закрылась с тихим, издевательским щелчком. И этот звук, такая крошечная, правильная вещь в мире, который только что перевернулся с ног на голову, добил его. Он пошел по коридору. Шаг был не шагом, а чем-то тяжелым и глухим, как будто он тащил за собой гирю на цепи. Злоба, густая и черная, как мазут, поднималась по горлу, обжигая изнутри. Отчаяние, холодное и липкое, обвивало легкие, мешая дышать. Вокруг него витала не просто удушающая аура — казалось, сам воздух темнел и сгущался, отталкивая случайных обитателей детдома к стенам. Он вышел во двор. Солнце било в глаза, и этот обыденный, нормальный свет был самым страшным оскорблением. Его дерево стояло там же, где и всегда. Верный, немой свидетель всех его прошлых падений и злости. Тогда он был просто злым, потерянным пацаном. Сейчас… сейчас он был зверем в клетке, которой вдруг пообещали свободу, вырвав при этом сердце. Он не дошёл. Он сорвался в бег. Короткий, яростный спринт через двор, и вот он перед ним. Дерево. Старое, шершавое, бесчувственное. Первый удар. Кулак врезался в кору не со звуком, а с чем-то вроде глухого хруста. Боль, острая и яркая, пронзила костяшки, но была тут же сметена цунами ярости, захлестнувшей мозг. Кровь. Он увидел её лишь краем зрения — алую кайму на содранной коже. Второй удар. Третий. Он не бил дерево. Он бил судьбу. Бил эту дурацкую систему, которая годами игнорировала его, а теперь решила распорядиться им как вещью. Бил директора с её «ты должен радоваться». Бил невидимых Ясуд с их внезапным «выбором». Бил тюремные стены, которые отняли у него время, но дали цель. Бил самого себя — за то, что слаб, что не может просто сбежать, за то, что ему в пятнадцать лет нравится это дерьмовое, убогое место только потому, что здесь его друг и призрак другого друга. Слезы текли не из глаз, а из какой-то сломанной глубины. Они были горячими, солеными и абсолютно бесшумными. Его тело работало, как машина: замах — удар. Замах — удар. Кровь уже не капала, а размазывалась по серой коре широкими, липкими мазками. Боль в руках превратилась в далекое, незначительное жжение, заглушённое рёвом в ушах. Зрачки расплылись, мир стал водянистым пятном, в центре которого было только это проклятое дерево и его собственный, поднимающийся и опускающийся кулак. Он не слышал ни криков птиц, ни шума с улицы. Он был в вакууме собственной ярости. Минут пять? Десять? Вечность. Голос пробился сквозь эту пелену, как луч сквозь толщу воды. Сначала нечленораздельное «Т…», потом «Та…». Он проигнорировал его, занеся руку для очередного удара. Но сильные руки вдруг обхватили его сзади, просунулись под мышки, и его оторвали от дерева, от его единственной точки опоры в этом рушащемся мире. — МИЧИ! Крик, как удар током, прошил мозг. Сознание, утопающее в красном тумане, судорожно рванулось на поверхность. Такемичи резко, почти физически болезненно, вышел из транса. Воздух ворвался в легкие со свистом. Он поднял голову и увидел перед собой Какучо. Лицо друга было перекошено. Не просто злостью. Паникой. Ужасом. Его глаза, широко раскрытые, метались между лицом Такемичи и кровавым месивом на дереве, на его руках. — ПРИДУРОК! — голос Какучо сорвался на визгливую, не свою тональность. Он тряс Такемичи за плечи, и каждое движение отзывалось новой волной боли в избитых руках. — Я НА ТЕБЯ ОРАТЬ УЖЕ НАЧАЛ, ЧЕ, ГЛУХОЙ СТАЛ?! — Его взгляд прилип к рукам. Кожа была разорвана в клочья, сквозь кровь и грязь белели кости суставов. — это что за месиво?! — выкрикнул Какучо, и в его голосе, сквозь ярость, прорвался настоящий, животный страх. — Говори! Сейчас же! Что случилось?! Такемичи смотрел на него. Дыхание вырывалось из груди прерывистыми, хриплыми рывками. Слезы ещё текли по грязным щекам. Он открыл рот, но вместо слов из горла вырвался только сдавленный, безумный стон, полный такой непереносимой боли, что Какучо побледнел ещё больше. Такемичи не мог вымолвить ни слова. Воздух свистел в его горле, а губы лишь беззвучно шевелились, пытаясь облечь невыносимое в форму. Какучо, видя это, перестал трясти его. Вместо этого его руки крепче обхватили Такемичи, уже не удерживая, а поддерживая. — Ладно, — прошептал Какучо, его голос резко сменился с крика на низкое, сдавленное бормотание. — Ладно, всё, не говори. Не сейчас. Идём. Он попытался повернуть Такемичи, чтобы увести с глаз долой, но тот оказал сопротивление. Не агрессивное, а скорее физическое — его ноги будто вросли в землю, а взгляд снова потянулся к дереву, к доказательству его бессилия. — Нет, — хрипло выдохнул Какучо. — Смотри на меня. Только на меня. Он встал прямо перед ним, закрыв собой кровавый ствол, и взял Такемичи за лицо, заставляя встретиться взглядом. Его большие, шершавые ладони были неожиданно нежными. — Дыши. Просто дыши со мной. — Какучо начал делать глубокие, преувеличенно медленные вдохи и выдохи, не отрывая глаз. Такемичи, машинально, начал повторять. Воздух перестал рвать лёгкие. Мир вокруг начал проступать сквозь красную пелену: тревожные лица детей в окнах, далёкий гудок машины, собственное искажённое отражение в широких, испуганных глазах Какучо. — Всё, — сказал Какучо, когда дыхание Такемичи хоть немного выровнялось. — Теперь идём. Быстро. Пока Акияма не вышла покурить и не увидела это. Он обхватил Такемичи за плечи и почти понёс его, не обращая внимания на то, что тот вышел из оцепенения и мог идти сам. Они влетели в здание, пронеслись по пустому коридору и ворвались в комнату Какучо. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. Какучо сразу же повёл Такемичи к раковине умывальника в углу комнаты. — Руки. Давай сюда. Он включил холодную воду и, не дав Такемичи опомниться, сунул его избитые кулаки под струю. Такемичи вздрогнул и стиснул зубы от боли, но не отдернул руки. Какучо молча, с сосредоточенным лицом, начал смывать грязь и запёкшуюся кровь. Вода в раковине быстро окрасилась в розовый цвет. — Меня забирают, — наконец вырвалось у Такемичи. Голос был тихим, безжизненным, будто это сказал кто-то другой. Руки Какучо замерли на секунду. — Что? — Через три дня. Какая-то семья. Ясуда. Усыновляют. Какучо выключил воду. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Такемичи и каплями воды из крана. Потом Какучо медленно выпрямился. Он не выглядел удивлённым. Выглядел… так, будто получил смертельный удар, к которому давно готовился. — И… и что ты сказал? — спросил он так же тихо. — Что мне здесь нравится. Она спросила, из-за тебя ли. — Такемичи бессильно опустил голову. — Я ничего не смог ей ответить. Не смог ничего сделать. Как всегда. — Идиот, — прошептал Какучо, но в его голосе не было злости. Была лишь бесконечная усталость и горечь. — Ты что, мог отказаться? В пятнадцать лет? С судимостью? Они бы тебя всё равно вытолкали за дверь с чемоданчиком и бумажкой в руках. Он взял из шкафа чистую, хоть и грубую ткань и начал осторожно промакивать раны.Такемичи застыл, ожидая взрыва, отчаяния, той же ярости, что кипела в нём самом. Но Какучо, промыв раны и затянув тряпицу потуже, отошёл к своей кровати и сел, уставившись на забинтованные, всё ещё слегка дрожащие кулаки Такемичи. Воздух в комнате был густым от боли и невысказанного ужаса. Но когда Какучо заговорил, в его голосе не было паники. Была странная, глубокая усталость и... принятие. — Значит... так тому и быть, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Три дня. Такемичи ждал взрыва, протеста, чего угодно, но не этой ледяной, спокойной горечи. Какучо поднял на него взгляд, и в его глазах не было слёз. Только твёрдая, как скала, решимость. — Ты поедешь. Посмотришь, что это за люди. Какие они. Может, они... нормальные. Может, нет. Но ты посмотришь. А я... — он сделал паузу, его голос дрогнул лишь на миг, — я останусь здесь. В «Соме». Это наше место. Наше начало. Я буду здесь ждать. Ждать тебя. Ждать его. Я буду точкой. Местом, куда можно вернуться. Он встал, подошёл к своей кровати и нащупал под матрасом небольшой, потрёпанный блокнот и конверт. — Ему нужно написать, — сказал Какучо просто, как о самом очевидном в мире деле. — Изане. Он должен знать. Не для того чтобы злиться. А чтобы... чтобы знать, где мы. Где ты. Где я. Он сел на пол, прислонившись к кровати, и начал писать. Не строчки солдатского отчёта, а простые, кривоватые буквы, выводимые с предельной концентрацией. «Изана. Такемичи уезжает. Его забрала семья. Через три дня. Я остаюсь. Мы будем ждать. Оба. Не забудь нас. Какучо.» Никаких подробностей. Никаких стратегий. Только факт и клятва. Он сложил листок, сунул в конверт и заклеил его, прижимая ладонью так сильно, будто вдавливал в бумагу всю свою волю. Потом он подошёл к Такемичи, всё ещё сидевшему на краю кровати в оцепенении, и опустился перед ним на колени. Он взял его забинтованные руки в свои, очень осторожно. — Слушай меня, — сказал Какучо, и его голос приобрёл ту самую, редкую теплоту, которая бывала только в самые тихие, ночные разговоры. — Ты не один. Понял? Ты везешь нас с собой. Всю нашу историю. Всё, что мы прошли. Всё, что построили здесь, в этой комнате. И ты везешь его. Его волю. Его «Поднебесье». Оно не здесь и не там. Оно — в нас. В тебе, во мне, в нём. Пока мы живы и помним — оно живёт. Он прижал ладонь Такемичи к своей груди, прямо к сердцу, которое билось часто и сильно. — Поэтому не ломайся. Не бей больше деревья. Береги себя. Ради нас. Ради того дня, когда мы снова будем втроём. Он найдёт нас. Я в это верю. А пока... пока просто живи. Смотри. И помни. Слёзы, которых не было раньше, наконец выступили на глазах Такемичи. Но это были не слёзы ярости или отчаяния. Это было облегчение. Облегчение от того, что его не осуждают, не призывают к бессмысленному бунту, а просто... поддерживают. Верят в него. Даже сейчас. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и наклонился вперёд, пока его лоб не упёрся в плечо Какучо. Тот обнял его, осторожно, избегая задеть раны, но крепко, по-братски. — Я отправлю письмо сегодня ночью, — прошептал Какучо ему в волосы. — А завтра... завтра мы просто будем жить эти три дня. Вместе. Как обычно. Ладно? «Ладно», — мысленно ответил Такемичи, чувствуя, как ледяная скорлупа внутри него потихоньку тает под теплом этой простой, безусловной поддержки. План мог рухнуть, будущее — быть туманным, но пока у него есть этот якорь, эта вера — он сможет плыть дальше. Даже в неизвестность. Тишина в комнате стала густой, как мёд. Дыхание Такемичи постепенно выравнивалось, его лоб по-прежнему покоился на твёрдом плече Какучо, но теперь это был не жест усталости, а поиск опоры в знакомом тепле. Какучо медленно, чтобы не спугнуть хрупкое спокойствие, отстранился ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Следы слёз высыхали на щеках, оставляя блестящие дорожки. В его глазах Какучо читал не просто усталость — а ту самую, леденящую пустоту, которая остаётся после бури, когда эмоции выжжены дотла и остаётся лишь холодный пепел. — Прости, — выдохнул Какучо, и это слово было похоже на стон. Оно сорвалось с его гул глубже, чем он планировал, наполненное всей тяжестью их общей истории. — Прости, что я… что я снова здесь, что я не там, где нужнее. Что ты опять один на передовой, а я могу только смотреть и ждать. Его пальцы, большие и неуклюжие, коснулись не бинтов, а кожи Такемичи у виска, осторожно проводя по коротким черным волосам. Прикосновение было таким нежным, таким контрастным по сравнению с яростью, что царила здесь минуту назад, что Такемичи вздрогнул. Не от боли. От чего-то щемящего и тёплого, что пробилось сквозь лёд внутри. — Прости, что я не могу быть как он, — прошептал Какучо, и его голос дрогнул от сдерживаемых эмоций. — Не могу быть твоей стеной из стали. Я… я могу быть только этим. Теплом. Верностью. Местом, куда можно вернуться, даже когда всё рушится. И… — он замолчал, его взгляд упал на губы Такемичи, такие бледные и сжатые от пережитого напряжения, — и я надеюсь, что этого достаточно. Он не стал ждать ответа. Его движение было медленным, дающим Такемичи каждую миллисекунду, чтобы отвернуться, оттолкнуть. Но Такемичи не сделал ни того, ни другого. Он замер, наблюдая, как лицо Какучо приближается, его тёплое дыхание уже смешивается с его собственным, пахнущим солью и болью. Первый поцелуй был просто касанием. Легким, как дуновение, вопросом, написанным на самой границе губ. Это было «прости» и «я здесь» в одном. Такемичи закрыл глаза, и что-то в его груди дрогнуло и обмякло. Но Какучо не остановился. Он отстранился на сантиметр, его глаза, тёмные и бездонные в полумраке комнаты, изучали лицо Такемичи, ища разрешения, знака. Увидев, как ресницы Такемичи трепещут, как его дыхание стало чуть глубже, он наклонился снова. Второй поцелуй был уже не вопросом. Он был утверждением. Губы Какучо стали увереннее, теплее. Они мягко, но настойчиво разжали губы Такемичи, не требуя, а приглашая. И Такемичи… ответил. Сначала едва заметным движением, потом — сдавленным вздохом, который вырвался прямо в его рот, и наконец — откликом. Его собственные губы, потрескавшиеся и горькие, начали двигаться в унисон, отвечая на эту немую, отчаянную нежность. Какучо провёл рукой по его щеке, ладонь была шершавой, но прикосновение — бесконечно бережным. Его пальцы скользнули в волосы Такемичи, слегка запрокидывая его голову назад, чтобы углубить поцелуй. В этом не было агрессии, только желание быть ближе, растворить всю боль, весь страх в этом мгновении тихой, сокровенной близости. Такемичи почувствовал, как по его телу разливается тепло, совершенно отличное от адреналинового жара ярости. Оно начиналось где-то под рёбрами — лёгкое, трепещущее чувство, как будто крылья невидимых бабочек касались его изнутри. Оно росло, поднималось к горлу, наполняло грудную клетку сладковатой, почти болезненной нежностью. Его собственная рука, не забинтованная, поднялась и вцепилась в ткань футболки Какучо на его спине, не отталкивая, а притягивая ближе, яснее говоря «да», чем любые слова. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкоснулись. Дыхание было сбившимся, общим. — Всё будет хорошо, — прошептал Какучо, его голос был хриплым и полным такой безоговорочной веры, что в неё невозможно было не поверить. — Я обещаю. Мы всегда находили друг друга. И на этот раз найдём. Все трое. Я буду ждать. Здесь. В каждом своём сердцебиении. Он поцеловал его снова — быстро, мягко, в уголок губ, а затем прижал к себе, пряча лицо в его волосах. Такемичи позволил себе обмякнуть в этих объятиях, чувствуя, как странное, сладкое и тревожное тепло — те самые «бабочки» — успокаивается, превращаясь в глубокое, мирное чувство защищённости. Мир за стенами комнаты, с его жёсткими решениями и несправедливостью, на время перестал существовать. Было только это тепло, эта верность и тихий обет, запечатанный поцелуем, — не сдаваться, ждать и верить, что их странная, запутанная троица обязательно соберётся снова, под одним небом. Поцелуи оборвались, но тишина, что воцарилась после, была густой и звонкой от неслышно бьющегося сердца. Какучо отстранился, его глаза были тёмными, почти чёрными, а дыхание — сбившимся и резким. Он смотрел на Такемичи, на его распухшие от поцелуев губы и широкие, немного потерянные глаза, и что-то внутри Какучо напряглось, загорелось, ударило вниз живота тёплой, тяжёлой волной. «Нет. Не сейчас. Не так», — пронеслось в его голове сквозь туман желания. — Я… я принесу тебе воды, — выпалил он, и голос прозвучал хрипло, неузнаваемо. — Горло, наверное, пересохло… после… после всего. Он резко развернулся, почти спотыкаясь о собственные ноги, и вылетел из комнаты, не глядя назад. Дверь захлопнулась с тихим, но решительным щелчком. Такемичи остался сидеть на кровати, прикосновение пальцами к собственным губам. Они горели. От поцелуя. От чего-то ещё. В его теле тоже было странное, смутное тепло, но оно было приглушённым, затуманенным шоком и усталостью. Он не понял паники Какучо. Просто принял её как часть этого сюрреалистичного вечера.

***

Какучо не пошёл на кухню. Он рванул в туалет в дальнем конце коридора, втолкнулся в первую кабинку и щёлкнул замком. Тёмное, тесное пространство пахло хлоркой и сыростью. Он прислонился спиной к холодной двери, закрыл глаза, но под веками снова и снова вспыхивало лицо Такемичи в момент поцелуя — уязвимое, отдающееся, живое. — Чёрт, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, и его рука сама потянулась вниз, к внезапно ставшему тесным и неудобному шву штанов. Он не мог остановиться. Мысль о том, что Такемичи сейчас один в комнате, всё ещё тёплый от его прикосновений, сводила с ума. Это было быстро, жёстко, почти болезненно. Он закусил губу, чтобы не издавать звуков, упираясь лбом в холодную стенку. В голове не было никаких фантазий — только реальность: вкус его губ, звук его прерывистого дыхания, ощущение его тонкого тела под своими руками. Этого было более чем достаточно, чтобы волна накатила, жаркая и стремительная, оставив после себя дрожь в коленях, липкий холод пота на спине и густую волну стыда, тут же накрывшую удовлетворение. «Идиот. Полный идиот», — мысленно выругался он, с трудом отдышавшись. Он торопливо привёл себя в порядок, смыл следы в унитазе и вышел из кабинки, избегая смотреть на своё отражение в потрескавшемся зеркале над раковиной. Только теперь он направился на кухню. Руки слегка дрожали, когда он наливал воду из-под крана в стакан. Вода была прохладной, обычной. Он сделал несколько глотков сам, пытаясь смыть ком в горле, потом наполнил стакан снова. Возвращаясь, он уже заставил себя дышать ровно. Стыд отступил, сменившись острой, почти болезненной нежностью. Такемичи сидел в той же позе, когда Какучо вошёл в комнату. Он поднял на него глаза — уже более ясные, но всё ещё с тенью потрясения. Какучо протянул ему стакан. — Пей. Медленно. Такемичи молча взял стакан, его пальцы слегка коснулись пальцев Какучо. Прикосновение было уже другим — простым, бытовым, но от него по спине у Какучо снова пробежали мурашки, теперь уже не от желания, а от чего-то более глубокого и пугающего. Он сел рядом, не касаясь его, и наблюдал, как Такемичи пьёт, как его горло работает при каждом глотке. В комнате пахло теперь не только пылью и старыми книгами, но и чем-то новым, едва уловимым — смесью соли, крови и этой их, только что рождённой, хрупкой и запретной близости. Какучо понял, что всё изменилось. Навсегда. И это было страшнее любой предстоящей разлуки. Но и… прекраснее. Он променял бы тысячу спокойных дней на это одно, безумное вечернее открытие. Даже если за него придётся расплачиваться потом.

***

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь пыльное окно библиотеки, медленно перемещался по странице книги, которую Такемичи не читал. Он сидел в своём углу, уставившись в одну точку, пальцы бесцельно перебирали уголок обложки. Какучо сидел напротив, закинув ногу на ногу, и делал вид, что решает какую-то задачу в учебнике. Но его взгляд каждые две минуты поднимался и скользил по лицу Такемичи, выискивая признаки новой бури или полного отключения. Тишина между ними была некомфортной, но необходимой. Слишком многое висело в воздухе, невысказанное. Вечером в столовой Какучо положил на его поднос порцию риса и тушёного мяса — больше обычного. — Ешь, — сказал он просто, не глядя на него. Такемичи поковырял рис палочками, поднял зёрнышко и снова опустил. Аппетита не было. Во рту стоял комок, а желудок сжимался в тугой узел каждый раз, когда он вспоминал слова директора. — Мичи, — голос Какучо стал тише, но настойчивее. Он наклонился через стол. — Пожалуйста. Хоть кусочек. Ты ничего не ел с утра. Тебе нужны силы. Хотя бы на… на то, чтобы дойти до комнаты. В его голосе не было упрёка, только забота, граничащая с мольбой. Такемичи взглянул на него, увидел в его глазах ту же усталую тревогу, что грызла его самого. Он молча взял палочки, собрал небольшую порцию риса и отправил в рот. Еда была безвкусной, как картон, но он проглотил. Потом ещё один кусочек. И ещё. Какучо, удовлетворённо кивнув, принялся за свою порцию, краем глаза следя, чтобы Такемичи не остановился. После ужина они помылись в общей душевой, плечом к плечу под струями тёплой воды, не говоря ни слова. Вода смывала пыль, пот, но не могла смыть тяжёлую печаль, витавшую между ними. Вернувшись в комнату, которую они делили с призрачным присутствием Изаны, Такемичи остановился на пороге. Он оглядел пространство, его взгляд задержался на пустой, аккуратно застеленной кровати Изаны. Какучо прошёл мимо него, бросил своё полотенце на спинку стула и глубоко вздохнул. — Прости, босс, — тихо, почти шёпотом, произнёс он в пустоту, глядя на ту самую кровать. — За одолжение. Ненадолго. Он очень нуждается. Это было странное, почти ритуальное извинение перед отсутствующим другом, признание того, что сейчас правила их маленького мира временно меняются. Потом Какучо развернулся, и в его движениях появилась решимость. Он подошёл к своей кровати, встал с одной стороны, упёрся руками в торец и с силой, от которой скрипнули половицы, сдвинул её. Металлические ножки проскребли по полу. Затем он проделал то же самое с кроватью Такемичи, двигая её навстречу. Две узкие солдатские койки сошлись, их металлические каркасы коснулись с тихим лязгом, а тонкие матрасы образовали одно общее, неровное пространство. Какучо выпрямился, вытирая лоб тыльной стороной руки. Он скинул с обеих кроватей одеяла и простыни, а затем снова застелил их, но уже одним большим одеялом, натянув его поверх двух матрасов, стирая границу между «его» и «твоим». Получилось неуклюже, но… цельно. Он откинул край одеяла, повернулся к Такемичи, который всё ещё стоял у двери, и кивнул на получившееся ложе. — Ну что, идёшь? Или будешь ночевать стоя? В его голосе не было ни намёка на смущение или стыд. Было спокойное, тёплое приглашение. Обещание простой, человеческой близости в ночи, полной неопределённости. Такемичи медленно перевёл взгляд с кровати на Какучо. В его груди что-то дрогнуло и обмякло. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Скинул шлёпанцы и, не раздеваясь поверх майки и шорт, скользнул под одеяло с той стороны, что была ближе к стене. Холод простыни быстро сменился теплом его собственного тела. Какучо выключил свет, погрузив комнату в мягкую, безопасную тьму. Он слышал, как шуршит ткань, когда Какучо снимает футболку, как пружины кровати тихо поскрипывают под его весом. Потом одеяло приподнялось с другой стороны, впуская струю прохладного воздуха, и Какучо устроился рядом. Не сразу вплотную. Сначала просто лёг на спину, и их плечи едва касались. Такемичи лежал, глядя в темноту, слушая, как их дыхание постепенно синхронизируется. Потом он почувствовал, как Какучо осторожно поворачивается на бок, лицом к нему. Тёплая, большая ладонь легла на его живот поверх майки — не как объятие, а как якорь, точка контакта, подтверждение: «Я здесь». — Первая ночь, — тихо сказал Какучо в темноте, его губы почти касались виска Такемичи. — Из трёх. Спи. Я не отойду. И Такемичи закрыл глаза. Боль в руках, тяжёлые мысли, страх будущего — всё это никуда не делось. Тишина в комнате была густой и тёплой, нарушаемой лишь их синхронным дыханием. Такемичи лежал на боку, лицом к стене, чувствуя за спиной массивное, согревающее тепло Какучо. Потом движение. Решительное. Рука Какучо скользнула под край майки, и горячая ладонь прилипла к его животу, пальцы впились в кожу, будто пытаясь удержать его на месте силой. Такемичи вздрогнул, но не отпрянул. Это была не ласка, а потребность, грубая и отчаянная. Но Какучо замер, его дыхание стало неровным прямо у виска Такемичи. Этого было мало. Горячая ладонь на животе лишь сильнее подчеркивала барьер тонкой ткани. Мысль о том, что через три дня даже этого не станет, что эта близость оборвется, заставила его сердце бешено колотиться. — Мичи… — голос Какучо прозвучал хрипло, сдавленно, в темноте. — Сними майку. Пожалуйста. В его просьбе не было страсти. Была та же скорбная, всепоглощающая необходимость. Необходимость чувствовать кожу, а не ткань. Хранить в памяти реальность его тепла, а не его одежды. Такемичи не задал вопросов. Он доверял этому голосу, этой боли, которая резонировала с его собственной. Молча, почти не меняя позы, он приподнялся на локте, вытянул свободную руку, ухватился за край майки и стянул её через голову. Хлопковая ткань бесшумно соскользнула и упала на пол где-то в темноте. Он снова лёг, и теперь его спина, плечи, вся верхняя часть тела были обнажены. Воздух в комнате показался прохладнее, но лишь на секунду. Какучо не стал ждать. Его рука, больше не ограниченная тканью, скользнула вверх по обнажённому животу, а сам он придвинулся ещё ближе. Но не для того, чтобы прижаться спиной к спине. Он перевернул его, а позже опустился чуть ниже, его лицо оказалось на уровне груди Такемичи. И тогда Какучо обнял его за талию обеими руками, мощно, почти сжимая рёбра, и уткнулся лицом прямо в центр его груди, в самое теплое место над сердцем. Его горячее, влажное дыхание обожгло кожу. Его нос, губы, всё лицо вжались в Такемичи, как будто он пытался вдохнуть его запах, впитать его тепло, впечатать в себя форму каждого мускула, каждую родинку. Его плечи слегка подрагивали. Такемичи замер. Его собственная рука, которая лежала поверх одеяла, неловко зависла в воздухе. От неожиданности и этой странной, щемящей интимности по его щекам разлился румянец, жаркий даже в темноте. Это было так… так нелепо. Так трагично. Два почти взрослых парня, один вжимается в грудь другого, как испуганный ребёнок, потому что мир решил их разлучить. И из груди Такемичи вырвался короткий, сдавленный звук. Не плач. Смех. Горький, неуверенный, почти истерический. Он опустил свою руку и медленно, почти неловко, положил её на затылок Какучо, в его густые, всё ещё слегка влажные волосы. — Идиот, — прошептал он, и в его голосе тоже слышались слёзы, но смех продолжал трясти его грудь, которую обнимали так отчаянно. — Что ты делаешь… Мы же… мы же как в дешёвой мелодраме. Но он не оттолкнул его. Его пальцы начали медленно водить по волосам Какучо, спутанным и мягким. Он позволил ему так лежать. Позволил этому трагикомическому, невероятно искреннему жесту быть. Потому что это и было всё, что у них осталось. Не слова, не планы. Вот это. Это безумное, детское желание слиться воедино, пока ещё можно. И в этой трагичной картине была своя, искажённая красота. Своя правда. Пальцы Такемичи медленно водили по волосам Какучо, а тот всё ещё прижимался лицом к его груди, будто пытаясь запомнить навсегда ритм его сердца. — Какучо, — тихо прозвучал голос Такемичи в темноте, нарушая заговор молчания. — М-м? — отозвался тот, его голос был приглушён, так как его рот был прижат к коже. — Что… — Такемичи сделал паузу, подбирая слова. — Что было бы, если бы Изана увидел нас вот такими? Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Пальцы Такемичи на секунду замерли. Какучо не ответил сразу. Он медленно оторвал лицо от его груди, но не отстранился. Его дыхание теперь было слышно прямо под подбородком Такемичи. В темноте Такемичи почти физически почувствовал, как мозг Какучо лихорадочно работает. — Он бы… — начал Какучо, и его голос звучал странно отрешённо, как будто он сам себе задавал этот вопрос много раз. — Он бы, наверное… ревновал. Дико. Он произнёс это не со злорадством, а с горькой уверенностью. — Почему? — прошептал Такемичи, хотя ответ уже начал вырисовываться где-то в глубине его памяти. — Потому что… — Какучо вздохнул, и его дыхание снова обожгло кожу Такемичи. — Потому что я оставался с тобой наедине больше всех. В те последние дни, перед тем как его забрали… Он смотрел на тебя. Не так, как обычно. Не как на советника или друга. Как на… — Какучо запнулся, не решаясь назвать это. — Он задерживал взгляд. Когда ты не видел. Его глаза… они были другими. Тяжёлыми. Как будто он пытался запомнить каждую черту. И когда ты смотрел на него в ответ… он отводил взгляд первым. Всегда первым. А Изана никогда ни от кого не отводил взгляд. Такемичи замер. Воспоминания нахлынули. Тот странный разговор под звёздами. Молчание, которое было гуще слов. Прикосновение лба к лбу. Да, он это чувствовал. Ту невысказанную напряжённость, ту границу, которую они оба боялись переступить. Изана, который всегда был стальной стеной, в те дни казался… хрупким. И это пугало больше всего. — Он считал тебя своей, — тихо, уже почти не сомневаясь, добавил Какучо. — Не как вещь. Как… часть своей территории. Самой важной частью. А своё никто не хочет делить. Даже с другом. Особенно… вот так. Он снова прижался к нему, но теперь это уже не было жестом отчаяния. Это было признание общей вины, общей тайны. — Поэтому он бы ревновал. И, наверное, ненавидел меня в эту секунду. Но… — Какучо замолчал, а потом его голос стал ещё тише, — но я не жалею. Даже если он меня возненавидит за эти три ночи. Потому что ты здесь. И тебе это нужно. И мне… мне это нужно. Больше всего на свете. Такемичи ничего не сказал. Он просто обнял Какучо крепче, прижав его голову к своей груди, туда, где только что билось его сердце. Он думал об Изане. О его холодных глазах, которые в последние дни таили такую бурю. Он думал о ревности, о боли, которую они, возможно, причинят ему, даже не желая того. Но он также думал о том, что Изана, скорее всего, понял бы. Понял бы эту необходимость быть рядом, когда мир рушится. Понял бы эту скорбную близость, рождённую отчаянием. Он не знал. Но сейчас, в этой тёмной комнате, с телом друга, прижатым к своему обнажённому торсу, он выбирал не думать о завтрашних последствиях. Он выбирал сегодня. Эту ночь. Этот момент тихого, запретного утешения, которое они крали у судьбы и, возможно, у своего общего, отсутствующего короля. И пусть за это придётся платить. Сейчас оно того стоило.