Король, слуга и советник

Солнце, пробивавшееся сквозь грязное окно, разбудило Такемичи. Он проснулся не от света, а от ощущения пустоты. Пространство в кровати за его спиной было тёплым, но пустым. Он потянулся рукой назад, нащупал лишь смятую простыню и холодный металл спинки кровати. Не своей. Кровати Какучо. И, по совместительству, когда-то — Изаны. Мысль об этом заставила его сердце на мгновение сжаться. Он лежал на месте своего друга и своего… чего? Союзника? Того, чьё отсутствие сейчас ощущалось почти физически. Он приподнялся на локте. Какучо стоял у окна, уже одетый, спиной к нему. В руках — тот самый, туго заклеенный конверт. — Проснулся? — спросил Какучо, не оборачиваясь. — Угу, — хрипло ответил Такемичи, садясь. Он потёр лицо. — Ты куда? — Отправлю это, — Какучо повернулся, подняв конверт. — Пока все на завтраке. Окно — полчаса. Такемичи кивнул. Какучо бросил ему чистую футболку. — Поешь. В тумбочке бананы. Когда Какучо ушёл, Такемичи встал и начал механически приводить постель в порядок. Он поправлял простыню на кровати Какучо (и Изаны), сглаживая складки, оставленные его собственным телом. Каждая складка, каждый зацеп памяти о прошлой ночи аккуратно стирался, возвращая комнате вид нормальности, которой уже не было. За завтраком, под столом, их ноги снова нашли друг друга — краткий, скрытый контакт. «Я здесь». «Я знаю». Позже, в библиотеке, сидя в своём углу, Такемичи смотрел не в книгу, а в пыльный луч света, падающий на стол. Идея пришла внезапно, как озарение. Ясная, дерзкая и совершенно необходимая. — Какучо, — тихо позвал Такемичи, и в его голосе не было сомнений. — Сегодня надо сбежать. Какучо поднял на него вопросительный взгляд. — Купить подарки, — продолжил Такемичи. Его глаза горели твёрдой решимостью. — Нам троим. Одинаковые. Подвески. Чтобы у каждого было что-то общее. Чтобы напоминало, кто мы. Даже когда нас разлучат. Идея была проста и гениальна: материальный символ их троицы, «Поднебесья», которое пока жило лишь в их головах и в письмах. Какучо понял мгновенно. Его лицо озарилось не улыбкой, а глубокой, серьёзной сосредоточенностью. — Подвески… чтобы носить под одеждой, — уточнил он, и Такемичи кивнул. — Ладно. Через дыру у котельной. Быстро.

***

На шумном уличном рынке они нашли лоток с недорогими украшениями. Среди блестящего ширпотреба их взгляд привлекли три подвески из темного матового металла. Простые, грубоватые, но с характером. И на каждой — свой символ: стилизованное перо, сжатый кулак и четкая, лаконичная корона. Они переглянулись. Обсуждения не потребовалось. Выбор был очевиден и единодушен. Перо — для Такемичи. Советник, стратег, голос разума. Тот, чьё оружие — слово и мысль. Кулак — для Какучо. Защитник, сила, преданность. Опора и щит. Корона — для Изаны. Лидер, цель, суть. Тот, кто ведёт за собой. — Берём эти, — сказал Такемичи, и Какучо молча отсчитал деньги, приобретя три подвески и прочные чёрные шнурки к ним.

***

Обратно они пробирались уже в сгущающихся сумерках, но направились не сразу в детдом, а в их старую, заброшенную будку сторожа на краю территории. Их настоящее убежище. Внутри, в пыльном полумраке, они сели друг напротив друга. Три подвески лежали на полу между ними, отражая тусклый свет фонарика: перо, кулак, корона. Какучо первым нарушил тишину. Он взял подвеску с пером — символ Такемичи. — Вот твоё, — сказал он тихо, но не протянул её. Вместо этого он развернул шнурок и, наклонившись, аккуратно надел её на шею Такемичи. Его большие, неуклюжие пальцы с удивительной нежностью завязали узел сзади. Металлическое перо легло на грудь Такемичи, прямо над сердцем. — Чтобы ты всегда помнил, какой ты умный. И чтобы моя тупость иногда тебя не заражала, — добавил он с лёгкой, грустной усмешкой. Такемичи почувствовал, как холодный металл быстро нагревается от его кожи. Затем он взял подвеску со сжатым кулаком — символ Какучо. — А это — твоё, — сказал он, и его голос дрогнул. Он встал на колени перед Какучо, который сидел, затаив дыхание. Такемичи накинул шнурок ему на шею, его пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали, когда он завязывал узел. Тяжёлый металлический кулак упал на широкую грудь Какучо. — Чтобы твоя сила всегда была с тобой. И чтобы ты знал, что я на неё полагаюсь. Даже отсюда. Они замолчали, глядя друг на друга. На шее у Такемичи висело перо. На шее у Какучо — кулак . Это был не просто обмен подарками. Это был обмен сущностями. Доверием. Какучо потрогал металлический кулак на своей груди, потом дотронулся до пера на груди Такемичи. — Странно, — прошептал он. — Как будто теперь мы… связаны по-другому. Такемичи кивнул, не в силах говорить. Он ощущал вес чужого символа на себе. Это было не обременительно. Это было… правильно. Как замок, вставший на своё место. Потом они оба посмотрели на оставшуюся подвеску — корону. Она лежала отдельно, сияя тусклым блеском. — Эту — ему, — тихо сказал Такемичи. — Чтобы он знал, что его корона… что её носят и здесь. Что мы — её основание. Какучо бережно завернул корону в чистый платок и спрятал во внутренний карман куртки, рядом с уже готовым письмом. Они вышли из будки, и холодный вечерний воздух обжёг им лица. Но под одеждой, на самой коже, каждый чувствовал тепло и вес металла — не своего, а символа другого. Это был безмолвный договор, тайная клятва, скреплённая не словами, а этим простым жестом обмена. Теперь, где бы они ни были, часть каждого из них будет физически присутствовать с другим. И это знание делало предстоящую разлуку чуть менее невыносимой.

***

Вечер второго дня навис над «Сомой» тяжёлым, влажным покрывалом. День прошёл в странном подвешенном состоянии. Какучо ещё отправил письмо с короной для Изаны через старика Горо — операция прошла бесшумно, налаженным маршрутом. Теперь оставалось только ждать, но ожидание было активным, наполненным мелкими ритуалами прощания. После ужина (Такемичи на этот раз съел почти всё под немым, но одобрительным взглядом Какучо) они снова оказались в комнате. Воздух здесь казался гуще, чем вчера, пропитанный осознанием, что одна из трёх ночей уже безвозвратно прожита. Какучо, не дожидаясь просьбы, молча подошёл к кроватям и с привычным уже скрипом сдвинул их вместе. Движения его были чёткими, лишёнными вчерашней неловкости. Он уже знал, как лучше стянуть одеяла, чтобы не было щели. Это стало их новой рутиной. Ритуалом подготовки к ночи — последнему островку спокойствия в бушующем море перемен. Они легли, как и в прошлый раз: Такемичи ближе к стене, Какучо снаружи. Но на этот раз не было ни томительного ожидания, ни взрывной ярости, которую нужно было усмирить. Была тихая, почти усталая близость. Какучо сразу же, не церемонясь, обнял его за талию, его рука снова оказалась под майкой Такемичи. Но сегодня это прикосновение было другим. Не отчаянным и цепким, а… привычным. Уверенным. Как будто это место — его кожа под тканью — уже принадлежало ему по праву этих трёх ночей. Его пальцы не впивались, а мягко лежали на животе, большой палец совершал ленивые, едва заметные движения взад-вперёд. Такемичи чувствовал на своей груди холодное прикосновение металлического пера — символа ума, который теперь носил. А своей спиной он чувствовал, как на груди Какучо лежит его собственный кулак. Это было странное, сюрреалистичное ощущение — носить друг друга так близко к сердцу. — Завтра последний день, — тихо сказал Какучо в темноте, его губы коснулись затылка Такемичи. — Знаю, — так же тихо ответил Такемичи. Он не видел смысла отрицать очевидное. — Что ты будешь делать? — спросил Какучо, и в его голосе прозвучало не любопытство, а потребность понять, представить, чтобы подготовиться. — Буду жить, — ответил Такемичи после паузы. — Смотреть. Запоминать. Искать слабые места. Как я умею. Ты… — он повернулся на спину, чтобы видеть его лицо в полумраке, — ты будешь писать ему. Чаще. Через любые каналы, какие найдёшь. Рассказывать всё. О том, что происходит на улицах. И… обо мне. Если что-то узнаешь. — Буду, — без колебаний пообещал Какучо. Его глаза в темноте были серьёзными, как у взрослого мужчины, взявшего на себя ответственность. — Я буду его глазами и ушами здесь. А ты… ты будешь нашими глазами и ушами там. Где бы «там» ни было. Они снова замолчали. В тишине слышалось биение двух сердец, разделённых лишь тонкими прослойками кожи, ткани и металла. Такемичи поднял руку и дотронулся до пера на своей груди. — Странно. Чувствую себя… голым без своего кулака на шее. — Он имел в виду не только подвеску. — А я чувствую себя умнее, — парировал Какучо, и в его голосе снова пробилась знакомая, лёгкая издевка. — Может, это твоё перо работает. Они оба тихо фыркнули. Этот короткий смех был глотком воздуха, напоминая, что они всё ещё они. Два идиота в самой сложной ситуации их жизни. Потом Какучо снова прижался к нему, уже не как к якорю, а просто потому, что мог. Его дыхание стало ровным и глубоким. Такемичи закрыл глаза, чувствуя тепло вдоль всей спины, тяжесть руки на животе, холодок металла на груди и странное спокойствие. Завтра будет ад. Завтра будет боль, пустота и страх. Но сегодня… сегодня была эта ночь. Вторая. И они прожили её не в слезах, а в тихом планировании будущего и в простом, немом утешении близости. Он заснул с мыслью, что, возможно, самое страшное — не сама разлука, а этот обратный отсчёт, эти последние мгновения «до». Но пока длилась эта ночь, он мог позволить себе забыть о завтра. Позволить себе просто быть. Здесь. С Какучо. С пером на груди и с кулаком, охраняющим его спину. И этого пока хватало, чтобы мир не рухнул окончательно.

***

Такемичи шёл по коридору после утреннего душа, вода капала с мокрых волос на воротник майки, когда из-за угла вылетела знакомая тщедушная фигурка. Та самая девочка из библиотеки. На этот раз на её лице не было страха, а светилась робкая, но искренняя улыбка. — Ханагаки-сан, там вас снова зовут в кабинет! — выпалила она, запыхавшись. Такемичи заставил уголки губ дрогнуть в подобии улыбки, не желая пугать ребёнка той бурей, что вмиг разбушевалась у него внутри. Он просто кивнул. Девочка, ободрённая, радостно помахала ему и скрылась за поворотом. Едва она исчезла, лицо Такемичи исказила гримаса. Он знал. Выдохнув, он развернулся и тяжёлыми шагами побрёл обратно, на второй этаж. Он не стал стучать. Просто толкнул дверь кабинета директора Акиямы и вошёл. Внутри, кроме самой Акиямы за столом, стояли двое незнакомцев. Женщина лет тридцати, с аккуратной стрижкой, в простом, но дорогом-looking светлом костюме. И мужчина чуть постарше, в очках и свитере, с мягкими, но внимательными глазами. Оба смотрели на него, и на их лицах не было ни жалости, ни высокомерия. Женщина встретила его взгляд и улыбнулась — тёплой, немного нервной улыбкой. Мужчина рядом с ней тоже слегка ухмыльнулся, скорее от смущения. Воздух в кабинете был другим. Не казённым, а каким-то… домашним. От новых людей пахло не пылью и тоской, а свежим воздухом, каким-то лёгким парфюмом и чем-то неуловимо нормальным. Такемичи сглотнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он перевёл взгляд на директора. Акияма не стала ничего объяснять. Она просто показала рукой от себя к гостям, как бы представляя: «Твои. Будущие родители.» Женщина сделала шаг вперёд. Её улыбка стала чуть шире, но глаза были серьёзными. — Такемичи, да? — её голос был спокойным, приятным. — Меня зовут Юко Ясуда. А это мой муж, Кейта. Мы… очень рады тебя видеть. Кейта Ясуда кивнул, снял очки, протёр их краем свитера и снова надел, будто пытаясь лучше рассмотреть. — Да, — просто сказал он. — Очень. Они не лезли с объятиями, не пытались сразу же его трогать. Они просто стояли и смотрели на него, и в их взглядах не было оценки товара. Было… любопытство. И какая-то тихая, сдержанная надежда. Такемичи стоял, как вкопанный, чувствуя под майкой холодное прикосновение металлического пера Какучо. Этот символ, этот якорь, сейчас казался единственно реальной вещью в этом сюрреалистичном кабинете. Всё остальное — эти улыбающиеся, чистые люди, это обещание «дома» — было похоже на картинку из чужой, не его жизни. Юко, видя его оцепенение, мягко продолжила: — Мы понимаем, что это… очень неожиданно для тебя. Мы не хотим тебя пугать. Просто хотели познакомиться до завтра. Может, поговорить? Не здесь, конечно. Мы могли бы… сходить куда-нибудь? Выпить сока? Если захочешь. Она предлагала не дом, не семью, не будущее. Она предлагала сок. Что-то простое, безопасное, сиюминутное. И в этой простоте было что-то обезоруживающее. Такемичи медленно перевёл взгляд с неё на Кейту, потом обратно на Акияму. Директор едва заметно кивнула, как бы говоря: «Решай сам». Он замер в нерешительности. Убежать? Нагрубить? Но… они не выглядели плохими. Они выглядели нормальными. И это было страшнее всего. Потому что нормальность — это то, чего у него никогда не было. И то, от чего он, возможно, уже отучился. Он снова сглотнул. Голос прозвучал тихо и хрипло: — Я… мне нужно предупредить друга. — Конечно, — тут же, без колебаний, согласилась Юко. Её взгляд стал ещё теплее. — Друга? Того, о котором ты говорил директору? Такемичи кивнул, не уточняя, что друзей у него двое, и один из них сейчас в тюрьме. — Хорошо. Мы подождём здесь. Не торопись. Такемичи развернулся и вышел из кабинета, оставив дверь приоткрытой. Его шаги по коридору были быстрыми, почти бегом. Он не искал — он знал, где будет Какучо в это время. В прачечной, куда его загнали на дежурство. Какучо стоял у огромной промышленной стиральной машины, загружая бельё, когда Такемичи влетел в душное, пропахшее паром и порошком помещение. По его лицу всё было понятно без слов. — Они здесь, — выдохнул Такемичи, останавливаясь перед ним. — В кабинете. Ясуда. Какучо замер с простынёй в руках. Его лицо стало каменным. — И? — Они… хотят поговорить. Сейчас. Куда-нибудь пойти. Какучо медленно опустил простыню в барабан. Он вытер руки о брюки и посмотрел на Такемичи прямым, пронзительным взглядом. — Ты пойдёшь? — Не знаю. — Такемичи растерянно провёл рукой по волосам. — Они… нормальные. Не похожи на уродов. — Это может быть хуже, — тихо сказал Какучо. — С уродами всё просто. Их ненавидишь. А с нормальными… — он не договорил, но Такемичи понял. С нормальными можно привязаться. И тогда потерять будет в тысячу раз больнее. Они стояли друг напротив друга в грохоте машин. Воздух между ними был наэлектризован. — Я должен идти, — наконец сказал Такемичи, больше убеждая себя. — Узнать. Что они за люди. Это… разведка. Какучо кивнул. Он подошёл ближе и неожиданно, быстро, поправил воротник майки Такемичи, как будто готовил его к смотру. Его пальцы на секунду задели металлическое перо под тканью. — Тогда иди. Смотри. Слушай. И… — он сделал паузу, — не забывай, кто ты. Это не была просьба не привязываться. Это было напоминание о сути. Об «Поднебесье». О них. — Не забуду, — твёрдо сказал Такемичи. — Я вернусь к ужину. — Буду ждать, — просто ответил Какучо и снова отвернулся к стиральным машинам, делая вид, что погружён в работу. Но его спина была неестественно прямой. Такемичи вернулся в кабинет. Юко и Кейта ждали его, тихо переговариваясь с Акиямой. Увидев его, они снова улыбнулись, но без давления. — Ну что, пошли? — предложил Кейта. — Мы видели неплохое кафе через дорогу. Такемичи молча кивнул. Они вышли из кабинета, спустились по лестнице и покинули территорию «Сомы» через главные ворота, под удивлёнными взглядами дежурного. Это был странный, сюрреалистичный выход — не через дыру в заборе, не тайком, а легально, в сопровождении двух взрослых, которые, по всем формальным признакам, теперь были за него в ответе. Он шёл между ними, чувствуя, как металлическое перо на груди будто тяжелеет с каждым шагом, удаляющим его от Какучо. Он не думал о стратегиях. Он просто хотел понять. Посмотреть в глаза этим людям, услышать их голоса, почувствовать, кто они. Не ради плана. Ради самого себя. Чтобы знать, в какую бездну его завтра бросят. Кафе через дорогу было обычным, недорогим, пахло кофе и свежей выпечкой. Они выбрали столик у окна. Такемичи сел напротив них, положив руки на колени, не зная, что с ними делать. Юко заказала для всех сок. Когда напитки принесли, она не стала сразу засыпать его вопросами. Она просто смотрела на него, и её взгляд был внимательным, но мягким. — Спасибо, что согласился прийти, — сказала она наконец. — Мы не хотели появляться завтра как полная неожиданность. — Да, — добавил Кейта, крутя стакан в руках. — Это должно быть непросто. Всё менять так резко. Они говорили с ним не как с ребёнком, а почти как со взрослым, признавая сложность ситуации. Это было… необычно. — Почему? — сорвалось у Такемичи, прежде чем он успел подумать. — Почему я? Вы же могли взять кого-то поменьше. Послушнее. Юко и Кейта переглянулись. — Фотографии в анкете, — начала Юко. — И история. Нелёгкая. Но в глазах… была какая-то решимость. Упрямство. Нам показалось, что ты борец. — Она улыбнулась. — А мы… мы долго пытались завести своих детей. Не получилось. Решили помочь тому, кто уже есть и кому, возможно, эта помощь нужнее всего. Возраст для нас был не главным. — А судимость? — спросил Такемичи прямо, глядя им в глаза, пытаясь поймать фальшь. Кейта вздохнул. — Мы прочитали дело. Ты защищал друга. Неоправданно жёстко, да. Но мотив… он был не из корысти или жестокости. Это многое говорит о человеке. Они знали. Они прочитали. И они не испугались. Более того, они, кажется, поняли. Такемичи чувствовал, как стена внутри него, возведённая из злости и недоверия, дала первую трещину. Это было опасно. Они разговаривали ещё около часа. Не допрашивали, а просто беседовали. Рассказывали о себе — что оба работают, он — инженером, она — дизайнером в небольшой фирме. Что живут в обычной квартире в тихом районе. Что у них есть старая, ленивая кошка. Простые, бытовые детали, из которых складывалась картина нормальной, мирной жизни. Именно такой, какой у Такемичи никогда не было. Когда они вышли из кафе, вечерело. — Завтра мы приедем около десяти, — сказала Юко у ворот детдома. Она не пыталась его обнять. Просто стояла и смотрела на него. — Собери то, что важно. Остальное купим новое, если захочешь. Они ушли. Такемичи стоял и смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом. В груди у него было странное, тяжёлое чувство. Они не были монстрами. Они были… шансом. Шансом на другую жизнь. Он повернулся и медленно побрёл к зданию. Он готовил,ся к будущей жизни. Может наконец-то нормальной?