Король, слуга и советник

Утро последнего дня было тихим и слишком ярким. Такемичи уже не спал. Он стоял посреди своей комнаты, глядя на сложенный у двери тощий рюкзак. Туда вошло немногое: пара футболок, заношенные джинсы, несколько книг, заветная пачка сигарет, стыренная накануне «на будущее» (лежала в кармане, невынутая). Последним в руках он держал потрёртую, выцветшую фотографию. Не их общую — таких не было. Это была старая, единственная фотография его матери, туманное лицо, которое он почти не помнил. Она лежала у него все эти годы, как связующая нить с призраком прошлого, с тем, от чего его оторвали в детстве. Он смотрел на снимок, на улыбку, стёршуюся временем. И вдруг понял — таскать этот призрак с собой в новую жизнь нет смысла. Мать, детдом, вся эта боль, одиночество, ярость — всё это принадлежало здесь. Стенам «Сомы». Его старой койке. Его сломанному детству. Медленно, почти ритуально, он положил фотографию на голый матрас своей кровати. Оставил её. Как символ. Как будто оставлял здесь всего того старого, потерянного Такемичи, со всеми его переживаниями и болью. Отныне в рюкзаке везло с собой только то, что было связано с ними — с Какучо и Изаной. И то, что нужно для выживания впереди. Он надел рюкзак на одно плечо, потрогал пальцами металлическое перо на груди под футболкой. Вес был ничтожным. Он вышел, не оглядываясь на фотографию на матрасе, и постучал в соседнюю дверь. Какучо сидел на своей кровати, уставившись в пустоту. Он не обернулся. — Собрался? — голос был глухим. — Да, — ответил Такемичи, останавливаясь посреди комнаты. Какучо медленно встал и повернулся. Его глаза были красными, но сухими. Он смотрел не на рюкзак, а прямо в лицо Такемичи. — Ну что, давай, что ли, прощаться? — сказал он, и в голосе прозвучала горькая, вымученная легкость. Они подошли друг к другу. Без лишних слов. Такемичи обнял Какучо, прижавшись лбом к его плечу. Какучо ответил тем же — его руки сомкнулись с такой силой, что, казалось, он пытался впечатать Такемичи в себя навсегда. Они стояли, не шевелясь. Дышали. В этом молчаливом объятии был весь их мир: годы, боль, защита, ночная близость и немое обещание ждать. Какучо отстранился первым, резко вытер лицо. — Ладно. Вали. А то опоздаешь, — голос сорвался. — Сам иди, — буркнул Такемичи, разворачиваясь к двери. Он не оглянулся. Он спустился по лестнице и вышел через чёрный ход прямо к воротам, минуя двор. Не хотел лишних глаз. У ворот ждала машина. Юко и Кейта стояли рядом. Увидев его, они не замахали. Просто смотрели с тем же серьёзным вниманием. Такемичи остановился, бросил последний взгляд на серые стены «Сомы». Всё, что было ему дорого и больно, оставалось там. Вместе с выцветшей фотографией на матрасе. Он сделал шаг вперёд. — Всё? — тихо спросила Юко. — Всё, — кивнул Такемичи. Кейта открыл дверцу. Такемичи сбросил рюкзак внутрь и сел. Дверь закрылась. Когда машина тронулась, он не смотрел в окно. Он смотрел на свои руки и чувствовал, как металл пера на груди потихоньку нагревается. Он уезжал налегке. Оставив своё прошлое в старых стенах. Увозя с собой только самое важное — верность двум людям и холодный символ этой верности на своей коже. Путь начинался. С чистого, пустого и страшного листа. Но не с пустыми руками.

***

Машина вела его через незнакомые районы, где дома были ниже, а деревьев больше. Такемичи молча смотрел в окно, но не видел улиц. Он видел отражение своего лица на стекле — бледное, с тёмными кругами под глазами. На груди, под тонкой тканью новой футболки (Юко дала её ему в машине, «чтобы не мялась своя»), холодное пятно от металлического пера постепенно согревалось, становясь единственной знакомой точкой в этом движущемся мире. Квартира Ясуд была на третьем этаже обычной панельной пятиэтажки. Чистый, но не роскошный подъезд, запах лака для пола и тишина. Юко открыла дверь ключом и шагнула вперёд, пропуская его. — Ну, вот и дом, — сказала она просто, без пафоса. Такемичи переступил порог. В нос ударили новые запахи — не пыли и дезинфекции, а чего-то пищевого, какого-то цветочного освежителя и… кошки. Старая, пушистая серая кошка лениво подняла голову с лежанки в коридоре, посмотрела на него равнодушными жёлтыми глазами и снова уткнулась мордой в лапы. Квартира была небольшой, но светлой и очень аккуратной. Всё на своих местах, но без стерильной чистоты — на столе в гостиной валялась пара журналов, на спинке дивана висел свитер. Это было жилое пространство. Не учреждение. — Покажи ему его комнату, — кивнул Кейта жене, снимая куртку. Комната. Его комната. Эти слова отдавались в голове Такемичи странным эхом. Она была небольшой, с окном во двор. В ней стояла обычная кровать, письменный стол, стул и пустой книжный шкаф. Всё новое, но без излишеств. Простыни и пододеяльник были тёмно-синими, без рисунков. — Можешь расставить всё как хочешь, — сказала Юко, оставаясь в дверях. — Если что-то не нравится, скажи. Переставим, поменяем. Она не лезла, не пыталась тут же обустроить всё за него. Она дала ему пространство. Такемичи молча поставил рюкзак на кровать. Весь день прошёл в сюрреалистичной полутени. Ему показали, где ванная, кухня, что можно есть. Предложили помочь с разбором вещей, но он отказался, и его не настаивали. За обедом (домашняя лапша, пахнувшая совсем не так, как в детдомовой столовой) они говорили о простых вещах — о том, какая рядом школа, о магазинах, о том, что завтра нужно будет сходить купить ему ещё одежды и школьных принадлежностей. Они не спрашивали о прошлом. Не лезли в душу. Просто были рядом, ненавязчиво, как тихие, доброжелательные соседи по новому, странному общежитию. Когда стемнело, Такемичи наконец остался один в своей новой комнате. Он закрыл дверь, но не запер её — замка не было. Он вытащил из рюкзака свои жалкие пожитки и разложил их по полкам шкафа. Пустота заполнялась медленно. Потом он сел на кровать, снял футболку и посмотрел на висящее на груди перо. В полумраке комнаты металл тускло блестел. Он взял его в пальцы, сжал, ощущая твёрдые края. «Какучо сейчас в „Соме“. Лежит на своей кровати. Дотрагивается до кулака на своей груди», — подумал он. Мысль была настолько ясной, что он почти почувствовал это прикосновение на собственной коже. А Изана… Изана в своей камере. Не знает ничего. Ждёт письма с короной. Строит свои планы в неведении. Такемичи лег на спину и уставился в потолок. Здесь было тихо. Слишком тихо. Не тюремной, гнетущей тишиной, а просто… пустотой. Не было скрипа половиц Какучо, не было его дыхания за стеной, не было давящего чувства общего несчастья, которое в «Соме» хоть как-то объединяло. Здесь было благополучие. Спокойствие. И это спокойствие было самым страшным, потому что делало его чужим в собственном новом теле. Он потянулся к рюкзаку, нащупал пачку сигарет в кармане. Достал одну, покрутил в пальцах, но не закурил. Окно было закрыто. Он просто нюхал табак, знакомый, едкий запах, который связывал его с миром, где всё было просто: враг, друг, выживание. «Завтра школа, — подумал он. — Новые лица. Новые правила». Его рука снова потянулась к перу на груди. Это был его талисман. Его доказательство, что где-то там, за стенами этой чистой, тихой квартиры, существует другая реальность. Реальность «Поднебесья». И его задача теперь — жить в этой, не потеряв ту. Быть разведчиком. Быть точкой опоры. Быть Такемичи Ханагаки, даже когда весь этот новый, благополучный мир будет пытаться сделать из него кого-то другого. Он сжал перо в кулаке так сильно, что металл впился в ладонь. «Жди, — мысленно послал он в ночь. И Какучо, и Изане. — Я здесь. И я не сдамся».

***

Утро началось с тихого стука. — Такемичи? Подъём, — голос Юко за дверью был спокойным, без давления. — Да, — отозвался он, уже бодрствуя. Он встал и, почти не глядя, потянулся к стулу, где с вечера была аккуратно разложена новая школьная форма. Чёрные брюки, белая рубашка, тёмно-синий пиджак с эмблемой школы «Мизо», галстук. Он натянул всё это, небрежно застегнув рубашку на две пуговицы из пяти, галстук затянул слабо, петля висела криво. Пиджак взял в руку. Новый, безликий рюкзак повесил на плечо. Завтрак прошёл в тишине. Юко и Кейта обменялись парой фраз о погоде. Ему не задавали вопросов. Машина довезла их до школы «Мизо» — обычного, ничем не примечательного здания из рыжего кирпича. В учительской их ждала классная руководительница , строгая женщина по имени Фудзита. Она кивнула, изучила документы и без лишних эмоций повела его в класс. Урок уже шёл. Фудзита-сенсей открыла дверь, и гул голосов стих. Тридцать пар глаз устремились на него. — У нас пополнение, — сухо объявила учительница. — Ханагаки Такемичи. Переведён из другого района. Будете добры, помогите ему освоиться. Её тон говорил: «Это не ваша проблема, просто не мешайте». Она кивнула ему в сторону свободных парт в середине класса, у окна. Такемичи пошёл по проходу, чувствуя на себе волну шепотков и любопытных взглядов. Большинство смотрело с безразличием или лёгким пренебрежением. Но один взгляд был другим. С парты напротив той, что ему указали, на него смотрел парень. У него была… причёска. Не просто уложенные волосы, а целое архитектурное сооружение — сливового цвета помпадур, высоко взбитый и закреплённый несколькими маленькими, но заметными заколками. Это было настолько броско и нарочито, что граничило с вызовом. Но глаза у парня были не дерзкими, а заинтересованными. Светлые, цвета вереска, они изучали Такемичи без враждебности, с открытым, живым любопытством. Такемичи сел на своё место и машинально вытащил учебник, который ему успели выдать. Краем глаза он видел, как парень с помпадуром неотрывно следит за ним. И вот, когда учительница отвернулась к доске, парень развернулся на стуле всем корпусом. Он улыбнулся. Улыбка была не приторной, а прямой и чуть озорной. — Эй, новичок. Я — Ацуши Сэндо. Давай дружить? Такемичи замер, рука с ручкой застыла над тетрадью. Это было… не по сценарию. Он готовился к игнору, к скрытым насмешкам, может, даже к открытой проверке на прочность. Но не к такому прямому, ничем не прикрытому предложению дружбы. В его мире так не знакомились. Он быстро проанализировал: вражеского подтекста не видно. Просто интерес. И что? Оттолкнуть? Это вызовет ненужные вопросы, сделает его ещё более маргиналом. А если принять… один контакт, одна точка входа в местную иерархию. Это могло быть полезно. Быстро влиться в коллектив — теперь это была его задача. Мысли пронеслись за секунды. Он медленно опустил ручку, повернулся к Ацуши и, стараясь, чтобы его лицо не выражало ничего, кроме нейтральной вежливости, протянул руку. — Такемичи Ханагаки. Ацуши с лёгким, победным блеском в глазах пожал её. Его хватка была крепкой, но не проверяющей силу. — Отлично! — прошептал он, снова оборачиваясь к доске, но его плечо всё ещё было развёрнуто к Такемичи. — Ты выглядишь как человек, с которым не соскучишься. А я терпеть не могу скуку. Урок продолжался. Такемичи делал вид, что слушает, но его мозг уже работал по-новому. Первый контакт установлен. Не враг. Потенциальный… что? Союзник? Слишком громко. Информатор? Возможно. Просто знакомый? Пока что достаточно. Главное — это была первая ниточка, потянув за которую, можно было начать распутывать клубок школьных связей и влияний. И всё благодаря парню со сливовым помпадуром, который решил, что новый «трудный подросток» — это интересно.

***

Перемена прозвенела, и класс мгновенно ожил. Такемичи собрал вещи, чувствуя себя немного потерянным в этом потоке незнакомых лиц. Но Ацуши уже был рядом, его сливовый помпадур, закреплённый заколками, колыхался, когда он лёгко перегородил путь. — Эй, Ханагаки, погоди! — сказал он, и в его светлых, вересковых глазах светилось дружелюбное оживление. Обернувшись, он крикнул через толпу: — Такуя! Казуши! Мокото! Задержитесь на минуту! Трое парней отозвались почти сразу. Один из них, с длинными, до плеч, волосами и удивительно выразительными глазами с длинными ресницами (Такуя), мягко улыбнулся и направился к ним. Второй, с каштановыми волосами средней длины, аккуратно убранными назад, и в оранжевых квадратных очках (Казуши), обернулся и помахал рукой: «Уже идём!». Третий, со тёмными зачёсанными назад волосами, внимательными чёрными глазами и полными губами (Мокото ), оторвался от телефона и кивнул, поправляя брюки, сидящие низко на бёдрах. Такемичи не почувствовал ни капли напряжения. От них веяло тёплой, непринуждённой сплочённостью, которая на мгновение растопила лёд его настороженности. Когда класс опустел, Ацуши с широкой, гостеприимной улыбкой жестом представил своих друзей: — Такемичи, знакомься — мои самые лучшие люди. Это Такуя Ямамото, — парень с длинными волосами вежливо поклонил головой, — наш философ и самый спокойный человек на свете. Просто чиловый парень, с которым можно говорить о чём угодно и в любое время. Казуши Ямагиши, — парень в оранжевых очках щёлкнул двумя пальцами у виска в шутливом приветствии, — наш генератор идей и мастер находить выход из любого тупика с улыбкой. А ещё он — ходячая энциклопедия уличных драк и бандитских кодексов, так что если что, можешь звать его «Энциклопедия гопников». И Мокото Сузуки, — тот с чёрными зачёсанными назад волосами коротко кивнул, но в его глазах мелькнула быстрая, хитрая искорка, — наш технарь и человек, который всегда в курсе всего. И не только школьных новостей. Загляни к нему в портфель без спроса — найдешь как минимум парочку свежих эротических журналов. Тот ещё извращуга, но свой парень. Это были не роли в банде. Это были просто… черты характера близких друзей. Такемичи почувствовал что-то странное в груди — лёгкую, непривычную зависть к этой простоте и откровенности. Он выпрямился и, отбросив на секунду всю свою броню осторожности, позволил себе ответить искренней, хоть и сдержанной, вежливостью. Он сделал лёгкий поклон. — Очень приятно. Я Такемичи Ханагаки. Спасибо, что… что не дали затеряться в первый же день. Его голос прозвучал мягче, чем он планировал. Ацуши засиял ещё ярче. — Да брось, какие формальности! — Он хлопнул Такемичи по плечу. — У нас тут правило: новичок, который не строит из себя звезду, автоматически попадает в круг кандидатов в друзья. А ты, я смотрю, не звезда. Казуши, поправляя свои оранжевые очки, присвистнул: — Рубашку, кстати, на вторую пуговицу всё же застегни, а то старая Фудзита (учительница) глаз выколет. Она у нас за внешний вид фанатеет. — Не выколет, — спокойно парировал Такуя своим мягким, мелодичным голосом. — Но отчитать на всю школу — запросто. Лучше послушай Казуши. Мокото, не отрываясь полностью от телефона, буркнул: — Расписание скину в чат. Как только добавим тебя. Чтобы не заблудился. Они не лезли в душу, не задавали неудобных вопросов. Они просто… взяли его в оборот. По-доброму. По-дружески. Такемичи почувствовал, как уголки его губ сами собой потянулись вверх в ответ на улыбку Ацуши. Это было новое чувство. Не стратегический союз, не вынужденное партнёрство. А просто… предложение дружбы. И в глубине души, под холодным металлом пера на груди, что-то отозвалось на это тепло. Может, в этой новой жизни можно было не только играть роль, но и позволить себе вот это — простую, светлую, немного бесшабашную человеческую связь? Пока он не забывал, кто он и что его ждёт, это могло быть… неплохо. Очень даже неплохо.

***

День, ведомый Ацуши и его компанией, потекла для Такемичи неспешно и по-новому тепло. На математике Казуши, лениво развалившись сзади, прошептал ему на ухо предсказание про учительницу Фудзиту и её дырявый чулок, которое сбылось с пугающей точностью минут через десять, заставив Такемичи усмехнуться про себя. В столовой Мокото молча сунул ему свой лишний йогурт, а Ацуши затеял неторопливый, почти философский спор о соусах, вовлекая всех в вялотекущую дискуссию. Такуя, аккуратно отделяя от своего рациона рис (оказывается, он его на дух не переносил рис), мягко заметил, что идеал — в умеренности, и это почему-то поставило точку в споре. На физре, когда Такемичи ловко поймал летящий в него мяч, Ацуши лишь присвистнул с одобрением, Казуши тут же начал рассуждать о пользе периферического зрения для уличных ситуаций, а Мокото просто хмыкнул, не отрываясь от переписки на телефоне. Никакого давления, только лёгкое, ненавязчивое принятие. После уроков они завалились в пустой кабинет информатики. Мокото копался в настройках проектора, пытаясь вывести на экран какую-то игру, Ацуши рисовал на школьной доске карикатуру на завуча, а Казуши, разлёгшись на столе, вёл для Такемичи расслабленный и местами уморительный ликбез по школьной «геополитике». Он с таким знанием дела и иронией рассказывал о местных «авторитетах» и «неудачливых бунтарях», что прозвище «Энциклопедия гопников» обретало буквальный смысл. Такуя в это время сидел на подоконнике, наблюдая за воробьями во дворе и время от времени поправляя свои длинные волосы. Казалось, его спокойствие было таким же естественным, как дыхание. У школьных ворот, прощаясь, они обменялись небрежными, но тёплыми кивками. «Не проспи, завтра та самая биология с новой лаборанткой», — пробурчал Мокото. «И пуговица, пуговица!» — лениво напомнил Казуши, уже отходя. Ацуши просто хлопнул его по плечу: «Держись, новичок». Такуя лишь улыбнулся своей мягкой, понимающей улыбкой. Такемичи смотрел им вслед, и в груди под холодным металлом пера шевельнулось что-то тёплое и одновременно щемящее. Это был простой, человеческий день. Без масок, без необходимости быть кем-то другим. Путь домой вёл через тихие задворки. На глаза попался полуразрушенный сарай за покосившимся забором — классическая заброшка, пахнущая пылью, забытьём и возможностью остаться наедине с собой. Старая привычка взяла верх. Оглядевшись, Такемичи легко перелез через забор и нырнул в прохладный полумрак. Лучи заката, пробиваясь сквозь щиты, выхватывали из темноты клубы пыли. Он нашёл угол, прислонился к шершавой стене и, достав сигареты, прикурил. Первая затяжка, резкая и горьковатая, вернула ощущение реальности, его реальности. Дым вился в луче света, растворяясь в тишине. Здесь, среди этого запустения, отступала та лёгкость, что дарил школьный день. Оставалось только знакомое одиночество, холод кирпича за спиной и тихий трезвый взгляд на вещи. Они там, в своём светлом мире, с их дружбой, спорами о соусах и неприятием риса, были слишком… чистыми. А он был здесь, с дымом в лёгких и тенью в душе. Докурив, он раздавил окурок и вышел обратно в наступающие сумерки. Такемичи вышел из заброшки, отряхнув с рукава кирпичную пыль. Вечерний воздух был прохладным и чистым, он стёр из лёгких привкус дыма. Он медленно пошёл домой, сворачивая по знакомым, почти безлюдным улочкам. День отступал, оставляя после себя странное послевкусие — не горечь, а скорее лёгкую оскомину от чего-то слишком сладкого и чужого. Смех Ацуши, тёплое молоко от Мокото, спокойный взгляд Такуи — всё это было как яркий свет, к которому его глаза ещё не привыкли. И как в глазах после темноты оставались цветные пятна, так и в его сознании плыли теперь эти образы, накладываясь на привычный, серый фон одиночества. Он дошёл до своего дома — невзрачного многоквартирного здания в тихом районе. Ключ щёлкнул в замке с привычным сухим звуком. В прихожей пахло затхлостью и старым линолеумом. Он снял обувь, включил свет в крошечной кухне и открыл холодильник. Полупустая полка, пачка масла, яйца. Обычная вечерняя пустота его нового жилья. Он налил себе стакан воды из-под крана, выпил его стоя, глядя в тёмное окно, где отражалась его собственная, усталая тень. Перо на груди под мокрой от пота футболкой казалось просто холодным куском металла. Он провёл по нему пальцами, чувствуя знакомый рельеф. День закончился. Никаких сообщений, никаких откровений. Были только воспоминания о тёплом свете школьных окон, да лёгкое жжение в лёгких от сигареты в заброшенном сарае. Он поставил стакан в раковину, щёлкнул выключателем и пошёл в комнату. Завтра будет новый день. А сегодня нужно было просто лечь спать и позволить этой странной, двойственной тишине внутри устояться.