Король, слуга и советник

Тишина в переулке была густой, напитанной запахом мокрого кирпича, крови и далёкого праздника. Каждая капля дождя, падая в лужи, отдавалась в ушах Мичи гулким, преувеличенным щелчком. Он стоял, заслоняя собой Кена и Эмму, его спина была прямая, но внутри всё было сжато в тугой, болезненный узел. Он слышал за спиной прерывистое, хриплое дыхание Кена и тихие, испуганные всхлипы Эммы. Это были звуки, за которые он теперь отвечал. Появление Киемасы и его двух теней из мрака не стало неожиданностью. Это было неизбежностью, как восход солнца после столь кровавой ночи. Мичи наблюдал, как они выходят из тени, и его разум, отточенный годами выживания, мгновенно проанализировал ситуацию: трое против одного, за спиной – беспомощные, пространство ограничено. Его единственным преимуществом была ярость. Холодная, сфокусированная, как лезвие. – Ну что, герой, – голос Киемасы был сиплым от недавнего удара и злости. Он даже не смотрел на Кена – его взгляд, полный мстительного торжества, был прикован к Мичи. – Устроили тут лазарет? Очень удобно. Лежат, ждут помощи. Жаль, что помощь придёт только к одному из вас. Мичи не ответил. Он встал, чувствуя, как дождь тут же начинает стекать по его рукам и спине ледяными ручейками. Он не принял боевую стойку. Он просто стоял, расслабленно, руки вдоль тела. Это была поза полного пренебрежения, и она взбесила приспешников. По кивку Киемасы они ринулись вперёст, как два разъярённых пса. Мичи встретил первого не ударом, а движением. Он не отступил, а шагнул навстречу, входя в мертвую зону замаха. Его левая рука поймала запястье атакующего, пальцы впились в сухожилия, и резким, выкручивающим движением он заставил парня вскрикнуть и согнуться, обнажая шею. Мичи не стал бить. Он просто толкнул его, используя его же инерцию, прямо под ноги второму. Они свалились в кучу, спотыкаясь и ругаясь. Но это была отвлекаловка. Главная угроза была в Киемасе. Тот выждал, пока Мичи будет занят, и двинулся не прямо, а по дуге, стараясь зайти сбоку, к Кену. В его руке, прижатой к бедру, блеснул тусклый металл. Короткий, грязный клинок, который не блестит, а лишь обещает тихую, грязную смерть. Мичи почувствовал, а не увидел это движение. Он развернулся, отталкивая от себя оглушённого приспешника. Киемаса был уже близко, слишком близко. Удар ножом был стремительным, точным, направленным в нижние рёбра, чтобы пронзить лёгкое. У Мичи не было времени на изящный блок или уход. Была только мгновенная, инстинктивная капитуляция. Он выбросил вперёд правую руку. Не для того чтобы схватить запястье, не чтобы отвести удар. Он повернул ладонь ребром навстречу лезвию и в последний миллисекундный момент подставил её под нож. Было не больно. Сначала. Был лишь странный, глухой, влажный звук – шхрп – когда сталь вошла в плоть. Острое, неумолимое ощущение вторжения чего-то чужого, разделяющего мышцы, сухожилия, кость. И только потом, с задержкой в полсекунды, в мозг ударила волна белого, ослепляющего огня. Боль была настолько чистой и всепоглощающей, что на миг выжгла все мысли. Но его тело помнило. Его пальцы, сквозь эту агонию, сжались. Не вокруг рукояти – вокруг самого лезвия, внутри своей собственной разорванной плоти. Он зажал нож, как тисками, намертво приковав руку Киемасы к своей ладони. На лице Киемасы отразилось чистое, немое недоумение. Он дернул руку, но клинок даже не дрогнул – он был зажат в костяной ловушке. Его глаза встретились с глазами Мичи. И вот тут ярость, которую Мичи сдерживал всё это время, вырвалась наружу. Это была не горячая, слепая злоба. Это был ледяной, безмолвный потоп. Его левая рука молнией выстрелила вперёд. Пальцы, сильные и неумолимые, как клещи гидравлического пресса, впились в горло Киемасы. Боль в правой руке превратилась в отдалённый фон, в топливо для этой чудовищной силы. Не было борьбы. Была только методичная, ужасающая процедура. Мичи не тряс его, не бил головой о стену. Он просто сжимал. Его пальцы продавливали мышцы шеи, перекрывая дыхательное горло, передавливая сонные артерии. Киемаса замер, его собственные руки беспомощно затрепыхались в воздухе, потом вцепились в руку Мичи, пытаясь оторвать её. Но это было как пытаться согнуть стальной прут. Его глаза, полные сначала шока, потом паники, начали терять фокус, выкатываться. Лицо, уже синюшное от нехватки воздуха, исказила беззвучная гримаса. Единственные звуки, которые он издавал, – это булькающие, хриплые попытки вдохнуть и глухой, отчаянный стук каблуков о мокрый асфальт. Весь мир для Мичи сузился до этого лица, до ощущения хрящей под своими пальцами, до пульсирующей боли в пробитой ладони. Где-то на краю сознания он видел, как приспешники, поднявшись, застыли в оцепенении, не решаясь подойти. Видел, как Эмма закрыла лицо руками. Но это были просто картинки, без звука, без значения. – Мичи. – Голос Кена прозвучал не громко. Он был хриплым, слабым, полым от боли и потери крови. Но в нём была тяжесть целого мира. Это было не просто имя. Это был приговор. Это был упрёк. Это было напоминание о той черте, за которую нельзя переступать, даже здесь, в этом переулке, даже ради спасения жизни. И это одно слово прорезало красный туман в сознании Мичи, как лезвие. Его пальцы разжались. Не сразу, а с каким-то странным, почти неохотным сопротивлением. Киемаса рухнул на землю, как тряпичная кукла. Он не потерял сознание сразу. Он лежал, выгнувшись дугой, и его тело сотрясали мучительные, судорожные вздохи, больше похожие на предсмертные хрипы. Воздух со свистом врывался в его смятое горло. Мичи отступил на шаг. Он смотрел на свою правую руку. Нож всё ещё торчал из неё, уродливый металлический шип, пронзивший ладонь насквозь. Кровь, тёмная и густая, медленно стекала по клинку, смешивалась с дождём и капала на асфальт. Боль теперь вернулась во всей своей полноте – пульсирующая, жгучая, невыносимая. Но он почти не чувствовал её. Он чувствовал только тяжесть в левой руке – тяжесть почти совершённого. Он медленно повернулся. В глазах Эммы был ужас, перемешанный с благодарностью и отвращением. В глазах Кена не было ни страха, ни осуждения. Только глубокая, усталая понимание. Он видел то же самое, что и Мичи: иногда монстр, чтобы остановить другое чудовище, должен выпустить своего собственного. И плата за это всегда одна. – Скорую... – прошептал Кен, и его веки дрогнули. – Уже едут, – хрипло ответил Мичи. Его собственный голос звучал чужим. Он посмотрел на Киемасу, который, наконец, затих, лишь изредка вздрагивая. – Ему... ему уже не поможет скорая. Но он выживет. К сожалению. Вдалеке, словно по заказу, послышалось нарастающее, пронзительное завывание сирены. Оно разрезало ночь, обещая конец этому кошмару. Но для Мичи оно звучало как похоронный марш по той части его души, которую он только что навсегда похоронил в этом тёмном, кровавом переулке. Он стоял под дождём, с ножом в руке, и смотрел, как огни приближаются, зная, что теперь он будет видеть этот момент каждый раз, когда закроет глаза. Мичи действовал на чистом автопилоте, сквозь нарастающую волну боли и оглушительной усталости. Мысль о лишних глазах, вопросах, полиции была сильнее тошноты и головокружения. Левой, здоровой рукой, он схватил безвольное тело Киемасы за шиворот и потащил к густым, раскидистым кустам у дальней стены. Приспешников, оглушённых и беспомощных, отволок туда же. Всё это заняло меньше минуты. Его правая рука с торчащим ножом была бесполезна, она просто болталась, причиняя адскую боль при каждом движении. Но он стиснул зубы, игнорируя её, пока последнее тело не скрылось в темноте и листве. Как по зловещему расписанию, в переулок ворвался ослепительный свет фар и рев сирены. Скорая резко затормозила, расплескав лужи. Двое медиков в ярко-оранжевых жилетах выпрыгнули, их взгляды мгновенно оценили обстановку: мокрый асфальт, тёмные разводы, один парень, прислонившийся к стене и молча сжимающий бок, и другой — стоящий поодаль с торчащим из ладони ножом. Эмма, бледная как смерть, замерла в тени, но медики, сосредоточенные на очевидных раненых, сразу не заметили её. Никаких вопросов. Только действия. Они направились к Кену. Тот молча, лишь кивнув на свой бок, позволил им осмотреть рану. Медики, увидев характерное повреждение и пятно крови, моментально перешли в режим «тяжелый случай». Носилки, давящая повязка, кислородная маска — всё это произошло за считанные секунды. Второй медик, помоложе, резко развернулся к Мичи. — А с тобой всё понятно и так, — констатировал он, кивая на нож. — В машину. Руку не двигай, держи вот так. И ты, — он наконец заметил Эмму, — здесь не оставайся, ступай домой или вызывай кого-то. Места для пассажиров лишнего нет. Эмма открыла рот, чтобы возразить, но медик уже развернулся, помогая загружать Кена. Мичи встретился с её взглядом — полным ужаса, беспомощности и вопроса. Он едва заметно кивнул, пытаясь передать: «Всё будет. Уходи». Её губы задрожали, но она сделала шаг назад, растворяясь в темноте переулка. Мичи, не сопротивляясь, вполз в салон скорой. Двери захлопнулись, отрезав мир. Внутри пахло антисептиком, холодным металлом и мокрой тканью. Гул двигателя, мигающий синий свет за окном и тяжёлое, хриплое дыхание Кена под маской — вот и вся вселенная. Медик, сидевший с ними, периодически проверял датчики, подключённые к Кену. — Фестиваль? — бросил он в пространство, не глядя на Мичи. — Что-то вроде того, — сквозь зуда пробормотал Мичи, уставившись в тёмное окно. Его рука горела, пульсируя в такт биению сердца. Кен не издавал ни звука. Он лежал, уставившись в потолок машины, его массивное тело казалось неестественно неподвижным. Только сжатые кулаки и напряжённая челюсть выдавали борьбу с болью. Машина резко свернула и замерла у ярко освещённого входа в приёмное отделение. Начался хаос передачи. Кена быстро выкатили и повезли по коридору, крича что-то про «ножевую в бок, срочно в операционную!». Медсестра, встретившая их, взглянула на Мичи и ахнула. — Иди сюда! Кабинет экстренной хирургии, сейчас! Его повели в другую сторону, в стерильную, яркую комнату. Врач, мужчина с усталым лицом, осмотрел руку, даже не подняв бровь. — Готовься, сейчас будет очень неприятно, — сказал он просто и вызвал ассистента. Мичи отвернулся. Боль при извлечении ножа была иной. Не резкой, а глубокой, выворачивающей, будто из него тянули жилу. Он услышал мягкий скрежет, почувствовал, как лезвие, цепляясь, покидает его плоть. Он вцепился здоровой рукой в стол, костяшки побелели, но он молчал. Потом пошли уколы, обезболивающее, поток холодной жидкости, промывающей рану. — Повезло, — пробурчал врач, заглядывая в глубину разреза. — Кость не задела, сухожилия… повреждены, но не разорваны полностью. Восстановление возможно. Но шов сложный, и за инфекцией следить. Сейчас наложим временное, потом хирург решит. Его замотали в толстый слой бинтов, оставив пальцы свободными, но обездвижив запястье и ладонь. Мичи не пошёл в зал ожидания сразу. Он прошёл мимо, бросив беглый взгляд в сторону операционной, где за матовым стеклом решалась судьба Кена. Картина, которую он увидел, заставила его замедлить шаг, но не остановиться. В небольшом, тускло освещённом коридорчике напротив двери в операционную сидели, стояли или прислонялись к стенам люди. Командиры отрядов «Тосвы» — Мицуя, Пэян (бледный и потрёпанный), ещё пара знакомых лиц. И среди них — Эмма, съёжившаяся на краешке пластикового стула, и Майки. Майки сидел на полу, спиной к стене, поджав ноги. Его голова была низко опущена, светлые волосы скрывали лицо. Время от времени он поднимал её, сжимал кулаки и громко, как будто убеждая всех и в первую очередь себя, произносил: «Кенчин не сдохнет от такой ерунды. Он сильнее. Он выживет». Но голос его срывался, а плечи были неестественно напряжены. Он старался изо всех сил выглядеть несокрушимым лидером, скалой, на которую могут опереться остальные. Но Мичи, привыкший видеть маски, разглядел под ней что-то другое — тот же самый животный страх, что гнал его самого много лет назад. Сердце Мичи сжалось. Не от жалости, а от неловкого, болезненного узнавания. Он видел в этом сгорбленном парне на полу отголоски собственного прошлого — того мальчика, который после смерти матери сидел в пустой квартире и пытался убедить себя, что всё будет хорошо, пока над ним издевался отец. Та же беспомощность, та же яростная, тщетная попытка сохранить контроль. Мичи отвернулся. Это не его цирк. Это не его слёзы. Он прошёл дальше, по коридору, нашёл неприметную дверь с табличкой «Для персонала» и вышел во внутренний дворик больницы. Там, за углом, в укрытии от дождя и посторонних глаз, была импровизированная курилка — несколько окурков под ногами, выщербленный бетонный парапет. Он прислонился к холодной стене, достал левой, неуклюжей рукой пачку, зажал сигарету в зубах и с трудом чиркнул зажигалкой. Процесс был медленным, непривычным. Он курил, сбрасывая пепел левой рукой, и смотрел в серое, предрассветное небо. Мысли путались: Кен, нож в ладони, лицо Киемасы, синеющее под его пальцами… Он затянулся, пытаясь прогнать образы. Осталось чуть-чуть до фильтра. Он раздавил окурок о стену и уже собирался вернуться внутрь, в стерильный, враждебный мир больничных коридоров. В этот момент со стороны двери для персонала донёсся лёгкий щелчок, потом приглушённые шаги. Мичи инстинктивно отпрянул глубже в тень, за выступ стены. Он высунул голову и увидел Майки. Тот вышел не курить. Он просто вышел. И, не дойдя до парапета, вдруг осел на корточки прямо у стены, в двух шагах от двери. Он сжал голову руками, пальцы впились в светлые волосы. И тихо, почти беззвучно, начал всхлипывать. Не рыдать, а именно всхлипывать — короткие, прерывистые звуки, которые вырывались наружу, несмотря на все попытки их подавить. Его плечи мелко дрожали. Первой мыслью Мичи было: «Кен умер». Ледяная волна пробежала по спине. Но он прислушался и услышал обрывки слов, которые Майки бормотал сквозь слёзы, уткнувшись лицом в колени: «…жив… выжил… чёрт… выжил же…» Это были не слова отчаяния, а слова дикого, неконтролируемого облегчения. Кен выжил. Рана, операция, кровь — всё позади. Теперь его тело, самое сильное и надёжное, что знал Майки, боролось за восстановление. И эта борьба, это ожидание оказались для Майки страшнее любой драки. Мичи стоял в тени и смотрел, как самый опасный парень в округе, глава «Тосвы», плачет от облегчения, сидя на корточках у больничной стены. Он видел в нём не лидера, не силу, а просто человека. Такого же хрупкого и напуганного, как он сам когда-то. И это зрелище било сильнее любого удара. Он подумал: «Не лезь. Уйди. Дай ему побыть одному. Это не твоё дело». Но его ноги уже несли его вперёл, будто против его воли. Он вышел из-за угла и остановился в метре от сгорбленной фигуры. Дождь уже почти прекратился, оставляя после себя только влажный, холодный воздух. Мичи стоял над ним несколько секунд, ощущая странную неловкость и какое-то глупое, щемящее чувство в груди. Он видел, как пальцы Майки бешено сжимали его же волосы, как судорожно вздрагивали его плечи. Этот парень, который мог одним взглядом заставить замолчать толпу, который строил из себя непотопляемого идиота и бесстрашного лидера, сейчас был просто мальчишкой, которого мир чуть не отнял у него самого дорогого человека. Мысли в голове у Мичи путались. «Не твоё дело. У него есть свои люди. Уйди». Но его тело уже двигалось само. Он медленно опустился на корточки рядом, на мокрый от дождя асфальт. Потом, неловко, почти машинально, обхватил Майки за плечи и притянул к себе. Майки вздрогнул, как от удара током. Он попытался отпрянуть, но Мичи не отпускал. Он держал его не крепко, но твёрдо. – Эй, – тихо сказал Мичи, и его голос прозвучал хрипло от сигарет и усталости. – Расслабься. Всё уже позади. Он выжил. Майки замер в его объятиях. Сначала его тело было напряжено, как струна, потом вдруг дрогнуло, и он словно обмяк. Он не обнимал Мичи в ответ. Он просто позволил ему держать себя, уткнувшись лбом в его плечо. Сдерживаемые всхлипы прорвались наружу уже не тихими рыданиями, а настоящими, глухими, отчаянными рыданиями человека, который только что стоял на краю пропасти. – Я… я не мог… – слова вырывались сквозь слёзы, бессвязные и прерывистые. – Если бы он… если бы он из-за меня… из-за моей глупости… Я бы… – Тихо, – Мичи похлопал его по спине, чувствуя, как под тонкой тканью одежды бьётся сердце. – Он выжил. Он сильный. Он не позволит себе уйти из-за какой-то подлой засады. Он продолжал говорить, тихо, монотонно, повторяя простые, очевидные вещи, как заклинание. Он и сам в них не до конца верил, но знал, что иногда важны не слова, а сам звук голоса, само присутствие. – Ты можешь выпустить всё это наружу, – сказал он наконец, когда рыдания немного поутихли, сменившись тихими всхлипами. – Сдерживать такое – только хуже себе делать. Оно потом изнутри съест. Лучше вот так… здесь, где никто не видит. Он не говорил «кроме меня». Это подразумевалось само собой. Майки отстранился, вытирая лицо рукавом. Его глаза были красными, заплаканными, нос покраснел. Он выглядел жалко и по-детски уязвимо. Но в его взгляде, когда он посмотрел на Мичи, уже не было той паники. Была усталость, стыд и какая-то новая, тихая признательность. – Ты… ты видел, – прошептал он, снова опуская взгляд. – Да, – просто сказал Мичи. – И что? У всех бывает. Даже у таких идиотов, как мы с тобой. Он встал, протянув Майки левую руку (правая была бесполезна в своих толстых бинтах). – Давай. Пойдём. Они, наверное, уже волнуются. И тебе нужно умыться, а то будешь похож на побитого хомячка, а не на великого главу «Тосвы». Майки снова фыркнул, но уже скорее со слабой улыбкой. Он взял протянутую руку и позволил Мичи помочь ему подняться. Они постояли так ещё мгновение, два парня в промокшей одежде во дворе больницы, связанные теперь не только странной дружбой и бандитскими делами, но и этим коротким, неловким моментом абсолютной, неприкрытой человечности. – Спасибо, Такемичи, – тихо сказал Майки, уже глядя прямо на него. – Не за что, – отмахнулся Мичи, снова делая вид, что ему всё равно. – Просто не привыкай. Я не собираюсь быть твоей жилеткой для слёз на регулярной основе.

***

Спустя несколько дней, когда врачи наконец разрешили посещения, Мичи зашёл в больничный киоск и, поколебавшись, купил корзинку с фруктами – что-то нейтральное и полезное. Он постучал в дверь палаты Кена, услышал низкое «Входи» и открыл её. Картина, которую он увидел, заставила его левый глаз нервно дёрнуться. Кен, был в больничной пижаме, стоял посередине палаты и медленно, с видимым усилием, выполнял какие-то вращательные движения корпусом. – Кен, – произнёс Мичи без предисловий, – я своей рукой жертвовал не для того, чтобы у тебя разошелся шов. Придурок. Кен обернулся, и на его обычно мрачном лице расплылась широкая, почти мальчишеская улыбка. – Да пофиг, смотри! – с энтузиазмом, не свойственным ему, он приподнял край майки, обнажив торс. Посередине бока красовался длинный, аккуратный шов, уже подсохший и заживающий, но всё ещё внушительный. – Зато какой крутой шрам будет! Как у настоящего ветерана! Мичи, поборов желание схватиться за голову, прошёл внутрь и поставил пакет с фруктами на прикроватную тумбочку. – Если ты будешь так при мне двигаться, я начну думать, что зря тебя спасал. Не заставляй меня жалеть о своём благородном порыве. – Хорошо, хорошо, – засмеялся Кен, снова укладываясь на кушетку, но уже более осторожно. – А ты-то сам как? Из-за меня руку повредил. Мичи не глядя взглянул на свою забинтованную ладонь, которая всё ещё была обездвижена в лангете. – Сухожилия чуть не порвал. Ну, то есть повредил, но не настолько, чтобы навсегда. Врачи говорят, восстановится, – он пожал плечом, делая вид, что это пустяк. Потом его взгляд упал на подоконник, где лежал простой прямоугольный картонный пакет, похожий на те, в которых продают одежду. – А, – Кен проследил за его взглядом. – Это тебе. Майки передал. Сказал, чтобы я тебе отдал. Мичи нахмурился. С неохотой он подошёл к подоконнику и заглянул внутрь пакета. Там, аккуратно сложенная, лежала чёрная бомбер-куртка. Но не простая. На спине и груди была знакомые вышивки «Свастонов». Фасон был чуть устаревшим, ткань слегка вылинявшей, но куртка была чистой и явно бережно хранимой. – Это была первая форма «Тосвы», – тихо сказал Кен, наблюдая за его реакцией. – После того как мы с Майки и остальными основали банду. Он её очень берег. Никогда больше не надевал, но и выбросить не мог. Мичи резко повернулся к нему. – Я же сказал, что не вступлю в вашу банду. Кен усмехнулся. – Он это знает. Он сказал, чтобы ты просто хранил её у себя. Как… памятный подарок. Не обязательно носить. Просто чтобы была. Мичи молча смотрел на куртку. Отказаться от такого «подарка» от Майки значило нанести прямое оскорбление, и он это понимал. Он глубоко вздохнул, ощущая, как его снова втягивают в эти непонятные отношения долга и символов. – Ладно, – буркнул он, беря пакет. – Приму. Мало ли что он выкинет, если откажусь. – Он, кстати, на крыше, – добавил Кен, снова закрывая глаза, словно дело было сделано и он мог отдыхать. – Сходи к нему. Поблагодари или поругайся – как захочешь. Мичи уже мысленно рвал на себе волосы. Ему совсем не хотелось никуда идти, особенно на какую-то крышу к Майки. Но отмазаться сейчас было бы трудно. Решив, что лучше отстреляться быстро, он коротко попрощался с Кеном и вышел из палаты, неся в руке пакет, который весил сейчас куда больше, чем просто кусок ткани. Он направился к лестнице, ведущей на крышу больницы, с тяжёлым предчувствием и лёгким раздражением, которое всегда сопровождало встречи с Майки.

***

Мичи вышел на крышу, и его на мгновение охватило ощущение простора. С такой высоты город казался игрушечным, тихим, лишённым той грязной суеты, что кипела в его переулках. Ветер, свежий и резкий, трепал его волосы. Он повернул голову и увидел Майки. Тот сел на низком парапете, свесив ноги в пустоту, и смотрел вдаль. Его светлые волосы развевались. Услышав шаги, он не обернулся сразу, но его поза изменилась – стала чуть более собранной. – Ты сумел спасти Пачина, спас Дракена, – начал Майки, его голос был спокойным, без обычной игривости. Он наконец повернул голову, и его чёрные глаза пристально впились в Мичи. – И, на удивление, ты всегда оказываешься быстрее всех в самом центре дерьма. Мичи… ты кто такой? Мичи не удивился вопросу. Он почувствовал лишь знакомую, тяжёлую усталость. Он подошёл к краю, но не сел, оставаясь стоять, сжимая в здоровой руке картонный пакет с курткой. – Советник, – тихо сказал он и горько усмехнулся, глядя куда-то далеко, за горизонт, туда, где, как он надеялся, сейчас могли находиться двое других. – Одного короля. Вот и всё, что я тебе скажу. А в основном… догадаться несложно. Если есть, конечно, мозги. Слово «король» заставило Майки слегка нахмуриться. В его глазах промелькнуло понимание, смешанное с новым любопытством. Он не стал спрашивать подробностей – почувствовал, что это та черта, за которую Мичи не пустит. – Майки, – продолжил Мичи, теперь глядя прямо на него. – Я всегда ставил чёрту между мной и всеми вами. Не потому что я гордый. Не потому что считаю себя лучше. Просто я… верен. Они… – его голос дрогнул, – они не только приютили меня, когда мне некуда было деться. Они дали мне смысл. Они и есть мой смысл. Всё, что я делаю, всё, что я умею, – для них. Ради них. Майки слушал, не перебивая. Его лицо было серьёзным. – Тогда почему ты не с ними сейчас? – спросил он наконец. – Или они не с тобой? Прямой вопрос вонзился, как нож. Мичи закрыл глаза на секунду, снова увидев пустую комнату в детдоме после их исчезновения, бесплодные поиски, тишину, которая кричала громче любых сирен. – Потому что Король… пропал, – выдохнул он, и в этих словах была вся горечь его личной трагедии. – А я, как его верный советник, готов ждать. Готов ждать столько, сколько потребуется. Даже если это будет вечность. Он закончил. В воздухе повисла тяжёлая, но ясная тишина. Всё было сказано. Объяснений больше не было. Мичи развернулся, оставляя Майки сидеть одного на краю крыши, на фоне бескрайнего неба и маленького, далёкого города. Он ушёл, не оборачиваясь, неся с собой не только пакет с курткой, но и тяжёлое бремя своей верности, которое отделяло его от этого мира прочнее любой стены. Майки остался смотреть ему вслед, и впервые за долгое время на его лице не было ни улыбки, ни проказы, а только глубокое, задумчивое понимание того, что перед ним прошёл человек, чья преданность была сильнее страха, сильнее желания принадлежать и, возможно, сильнее самой жизни. А такой человек был одновременно и самой ценной находкой, и самой опасной миной замедленного действия.