Король, слуга и советник

Мичи переступил порог квартиры, и на него сразу же налетело знакомое тепло и запах готовки. Его встретила мать, её лицо светилось беспокойством. – Ну как там, Мичи? Всё в порядке? Он заставил себя улыбнуться, лёгкой, обнадёживающей улыбкой, которую он отрепетировал по дороге. – Всё в порядке, мам. Друг пошёл на поправку. Уже почти как новенький. Когда родители вернулись из своего мини-отпуска и увидели его перебинтованную руку, в квартире на несколько минут воцарился тихий ужас. Мичи сохранял ледяное спокойствие. Его история была проста, правдоподобна и лишена драмы: ночная прогулка, неловкое падение, случайный осколок от разбитой бутылки, своевременная поездка в больницу. Он даже слегка посетовал на собственную неосторожность. Родители отругали его – за прогулки в темноте, за невнимательность, но гнев быстро сменился облегчением, что всё обошлось. Они решили не копать глубже, приняв эту версию как данность, и тема была закрыта. А его регулярные визиты в больницу он списал на выздоровление друга после операции по удалению аппендицита. – Всё хорошо, – сказал он матери вечером, когда она снова спросила. – Тот парень уже чуть ли не танцует в палате. На поправке. – Это хорошо, – лицо матери озарила искренняя улыбка. Она была рада, что у её замкнутого сына появились друзья, о которых он заботится. – Садись, покушаешь. Суп ещё горячий. Мичи кивнул и прошёл на кухню. Он ел механически, почти не ощущая вкуса, отвечая на расспросы отца о «друге» односложными, но правдоподобными фразами. Внутри же его мозг работал на полную мощность. Покончив с ужином, он ушёл в свою комнату, закрыл дверь и достал из ящика стола простой, ничем не примечательный блокнот в твёрдой обложке. Он открыл его на определённой странице. Там, аккуратным, почти каллиграфическим почерком, велась хроника. Не школьных дел, а других событий. Он взял ручку и, левой, ещё неловкой рукой, вывел новую запись: «19.08. Намеренное нападение на Дракена (Пэян + Киемаса?)» Чуть выше, другой строкой, уже стояло: «17.08. Внезапное нападение «Мебиуса» (скоординированное, с подставой)» Он откинулся на спинку стула, уставившись на эти две строчки. Они смотрелись зловеще рядом. Слишком уж удобно. Слишком резко. По всем слухам и осколкам информации, которые он собирал, «Тосва» последние месяцы, даже годы, жила относительно спокойно, отстаивая свою территорию, но без крупных потрясений. А теперь – два серьёзных инцидента с интервалом в пару дней. Как гром среди ясного неба. Кто-то что-то замышляет, – промелькнула мысль, холодная и чёткая. Он начал мысленно ставить себя на место того, кто стоит за этим. Какая выгода? Что я получу? Его взгляд упал на первую запись. Пачин отстранён. Место командира третьего отряда пустует. «Плюс: освободилось ключевое место в иерархии. Легко занять, если предложить что-то ценное или проявить себя в «нужный» момент». Затем он посмотрел на вторую запись. Нападение на Дракена, покушение на его жизнь. «Плюс: удар по психологическому состоянию Майки. Его опора, его правая рука. Если Дракен умрёт или будет серьёзно травмирован, Майки станет уязвим. Им будет легче управлять. Или же это провокация, чтобы заставить его действовать необдуманно, развязать большую войну». Он не дал ни одному из этих сценариев осуществиться полностью. Пачин жив, хоть и в немилости. Кен выжил. Но цель… цель могла быть достигнута частично. Майки был потрясён. Место командира всё ещё пустует. И напряжение внутри «Тосвы» возросло. Мичи закрыл блокнот и засунул его обратно в ящик, прикрыв сверху учебниками. Он подошёл к окну и смотрел на ночной город, его огни, которые теперь казались не просто огнями, а сигналами в какой-то сложной, невидимой игре. Он был всего лишь пешкой, втянутой в эту игру против своей воли. Но у пешки, которая видит доску, всегда есть шанс стать чем-то большим. Или, по крайней мере, не быть сметённой с неё первой. А пустующее место командира третьего отряда теперь маячило перед ним не просто как вакансия, а как потенциальная точка давления, слабое звено, через которое можно было бы влиять на ситуацию. Или которое кто-то другой обязательно попытается занять. Нужно было следить. И думать. Всегда думать.

***

Мичи стоял в привычной позиции — в гуще ребят, чуть в стороне, плечом к плечу с Мицуи. Воздух, и без того прохладный, казался густым от невысказанного напряжения. Над собравшейся толпой «Тосва», как две каменные глыбы, возвышались Майки и Дракен. Следы недавних событий читались в них ясно: в сведённых плечах Дракена, в слишком прямом, почти окаменевшем взгляде Майки, который медленно скользил по лицам собравшихся. — Завалитесь! — рявкнул Дракен, и его хрипловатый от недавней слабости голос тем не менее прорезал гул мгновенно. — Собрание начинается! Тишина упала тяжёлой, зыбкой пеленой. Все взоры устремились на Майки. Он не стал тянуть. — На нас снова совершили покушение. Вы все это видели или слышали. Но прежде, чем говорить о врагах снаружи, нужно разобраться со своим домом. — Его голос был стальным, без эмоций. — Первое слово сегодня — у Пэяна. Ропот, похожий на отдалённый гул, пробежал по рядам. Из строя вышел Пэян. Его обычно дерзкое лицо было бледным, а взгляд устремлён в землю у ног Майки. Он резко, почти болезненно, повернулся к толпе и глухо ударил поклоном в пол, застыв в нем на несколько слишком долгих секунд. — Прошу прощения! — его голос, обычно такой уверенный, дрогнул и сорвался. Он выпрямился, но не поднял глаз. — Я хочу принести свои искренние извинения за то, что поддался гневу и пошел против «Тосвы»! Из-за меня пострадали Дракен… и Такемичи! Я не требую прощения. Предателю, такому как я, нет оправдания! — Он снова склонил голову, сжимая кулаки так, что кости побелели. — Но, пожалуйста, знайте… я уже давно жалею о содеянном. Глубоко. Он закончил и замер, будто ожидая приговора. Тишина повисла густая, недоверчивая. Мичи, наблюдая, видел, как скептические и даже злые взгляды медленно таяли, сменяясь раздумьем. Кто-то в первом ряду хмыкнул, но без злобы — скорее с горьким пониманием. И тут, с другого края, раздался одинокий голос: — Да ладно тебя, вставай уже! За ним — другой, третий. И вот уже десятки голосов сливались в один одобрительный гул, в крики «Давай уже!» и «Всё, проехали!». Это не было всеобщим ликованием — слишком свежа была рана, — но это было принятие. Суровое, условное, но принятие обратно в стаю. Пэян поднял голову. По его щеке, против его воли, скатилась единственная, быстрая слеза. Он грубо смахнул её тыльной стороной ладони, и на его лице впервые за долгое время мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее облегчение. Мичи почувствовал, как что-то холодное и аналитичное внутри него слегка отступило, уступая место странному, тихому удовлетворению. Он перевёл взгляд на Майки. И увидел там не триумф, а ту же самую, едва уловимую усталую улыбку облегчения. Лидер был рад. Рад не тому, что унизил предателя, а тому, что «Тосва», его «Тосва», оказалась способна не только на ярость, но и на эту суровую, мужскую милость. Она снова была единым целым. Майки дал волне оваций схлынуть, но его взгляд, тёплый и одобрительный, не отрывался от Мичи. Тот чувствовал, как под этим взглядом и криками окружающих его лицо начинает гореть. — Такемичи Ханагаки, — повторил Майки, и его голос, обычно такой властный, звучал теперь с неподдельным уважением, — снова оказался в нужном месте. Он не просто был рядом. Он закрыл собой моего самого верного человека. Ценой собственной крови. Новый вал криков, более громкий и восторженный, накатил на Мичи. Кто-то из задних рядов крикнул: «Легенда!» Кто-то свистел. Для «Тосвы», чья иерархия строилась на силе и преданности, такой поступок был высшей валютой. И пусть Мичи формально был «гостем», в этот момент он был своим — больше, чем многие свои. — Мичи, да ты скоро станешь звездой в банде, — Мицуя подтолкнул его под бок, его улыбка была самой искренней и радостной из всех. — Хотя, по-моему, уже. Мичи лишь глубже втянул голову в плечи, пытаясь стать менее заметным. Его собственные мысли жгли изнутри куда сильнее, чем чужая похвала. «Повышение статуса. Повышение заметности. Цель — невидимость, а получается ровно наоборот. Каждая такая благодарность — ещё один гвоздь в крышку моего спокойного существования». — И не только в банде… — мрачно пробормотал он в ответ, глядя куда-то в сторону от ликующих лиц. Мицуя расхохотался ещё громче, приняв это за обычную для Мичи скромность и стеснение. Он обнял друга за плечи, тряся его в такт своему смеху. — Расслабься! Ты это заслужил! Все же видят! «В том-то и проблема, что все видят», — мысленно парировал Мичи, но вслух ничего не сказал. Он лишь позволил уголку рта дрогнуть в подобии улыбки, играя роль того, кем они его считали, — неловкого, но отважного парня, случайно ставшего героем. А сам его взгляд, скользнув по лицу Майки, затем по уже улыбающемуся Пэяну и, наконец, по собравшейся толпе, искал не восхищение, а что-то другое. Искал те самые «трещины», те взгляды, в которых энтузиазм был наигран, а одобрение — холодным расчётом. Потому что в игре, куда его втянули, такая всеобщая любовь была опаснее любой открытой вражды. Под одобрительные крики толпы, которые теперь казались Мичи назойливым гудением, он незаметно отступил назад, растворившись в менее плотных рядах. Его взгляд выхватил из общей массы знакомую фигуру Мучо, стоявшего чуть в стороне, в привычной расслабленной, но наблюдающей позе. Хороший момент, — мелькнуло у него, — пока все смотрят на Майки и Дракена. Но когда он начал пробираться к нему, его шаг на мгновение замер. Рядом с Мучо, вплотную, почти сливаясь с его тенью, стоял другой парень. Высокий, стройный, с длинными белыми волосами, и чёрной хирургической маской на лице, скрывавшей всё ниже глаз. Его поза была неестественно неподвижной, а взгляд, холодный и оценивающий, будто сканировал пространство перед собой. Он не смотрел прямо на Мичи, но тот ощутил его внимание, словно прикосновение лезвия к коже. «Сторожевой пёс», — мгновенно классифицировал Мичи. Именно поэтому Мичи направился не к незнакомцу, а прямо к Мучо, чётко давая понять цель своего перемещения. — Привет, Мучо, — сказал он, останавливаясь на почтительном, но неформальном расстоянии. Его улыбка была лёгкой, дружеской. Мучо слегка кивнул, и уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке — его обычное приветствие. — Что-то случилось? — спросил он, и в его голосе не было тревоги, лишь ленивое любопытство. В то же время Мичи чувствовал, как тот самый беловолосый парень слегка повернул голову, и теперь его скрытый маской взгляд стал целенаправленным, тяжёлым и изучающим. — Просто. А то я всегда к тебе подхожу на пять минут, решаюсь бить рекорды, — пошутил Мичи, делая вид, что не замечает внимания «сторожа». Шутка сработала — Мучо тихонько фыркнул, одобрительно качнув головой. Затем Мучо медленно перевёл взгляд на стоящего рядом парня и вздохнул, как бы смиряясь с неизбежным представления. — Знакомься, это Санзу. Мой зам, — произнёс он нейтрально. Но в его глазах, когда они на секунду встретились с взглядом Мичи, промелькнул короткий, но чёткий сигнал: «Вот к нему — и не подходи. Никогда». — Вот как, — ровно отозвался Мичи, поворачиваясь к Санзу. Наступила тягучая пауза. Они не обменялись ни кивком, ни словом. Просто смотрели. Мичи — с внешним спокойствием, но внутренне анализируя каждую деталь: непроницаемую маску, неподвижную позу, холодную энергию, исходящую от него. Санзу — оценивая, взвешивая, словно определяя уровень угрозы или полезности. Этот безмолвный поединок взглядов длился несколько секунд, которые показались вечностью. Первым отвернулся Санзу. Он сделал это резко, почти с пренебрежением, разорвав зрительный контакт, словно Мичи внезапно перестал его интересовать. Он скрестил руки на груди и уставился куда-то в сторону от собрания, полностью игнорируя его присутствие. «Походу, из неразговорчивых», — констатировал про себя Мичи, но странным образом это его не раздражало, а скорее… успокаивало. Была какая-то предсказуемость в такой отстранённой враждебности. С такими, по крайней мере, всё было ясно. Гораздо опаснее были те, кто улыбались в лицо, а в спину готовили удар.

***

Пока Мичи обменивался короткими фразами с Мучо, собрание начало стихать и расходиться. И сквозь гул голосов, точно удар хлыста, прорезался знакомый, нарочито громкий возглас: — Такемучи-и-и! От этой клички у Мичи по спине пробежал целый легион мурашек. Он внутренне содрогнулся — звал, конечно же, Майки. Слегка вздохнув, он кивнул на прощание Мучо (тот лишь едва заметно поднял бровь, наблюдая за развитием событий) и быстрым шагом направился туда, откуда раздался голос, с твёрдым намерением заткнуть источник позора. — Блять, Майки! Хватит позорить меня своими идиотскими кличками! — шипя, подскочил Мичи и прикрыл ладонью рот ухмыляющемуся лидеру. Майки лишь захихикал сквозь его пальцы. Удостоверившись, что непосредственная угроза новых воплей миновала, Мичи убрал руку. Но Майки тут же, словно липучка, обвил его шею и плечи, повиснув всем весом. — Мичиии... Пойдёшь с нами в сауну? — спросил он сладким, заговорщицким тоном. Мичи тупо уставился на него, не успев ответить, как к ним подошёл Дракен, с выражением вечного страдальца на лице. — Мы ещё не знаем точно, когда, но в планах есть, — невозмутимо сообщил зам, одной рукой хватая Майки за шиворот и оттягивая его от задыхающегося Мичи. — А можно не надо? — безнадёжно спросил Мичи, уже прекрасно зная ответ. — Неееет, — промурлыкал Майки, пытаясь высвободиться из захвата Дракена, но без особого рвения. Смирившись с неизбежным, Мичи перевёл взгляд на Дракена, его лицо стало серьёзным. — Как твоя рана? Даю гарантию, что ты даже не отдыхал как следует. Дракен горделиво выпрямился, хотя тень усталости под глазами его выдавала. — Да меня такой ерундой не погубить! Ответом ему стал смачный, звонкий подзатыльник от Мичи, который, несмотря на разницу в росте и комплекции, умудрился достать до затылка. — Эта «ерунда» как раз тебя чуть не погубила, кретин! — фыркнул Мичи, и в его глазах вспыхнул знакомый Дракену огонёк занудной, почти материнской заботы. — Тебе покой прописали, а ты... Не договорив, он сделал угрожающий шаг вперёд. Дракен, забыв о своём ранге и достоинстве, инстинктивно шарахнулся в сторону. И через мгновение по территории храма началась погоня: Дракен, придерживая бок, улепётывал от несущегося за ним Мичи, который что-то кричал про «отдых», «послушание» и «безответственных идиотов». Майки, окончательно высвободившись, наблюдал за этой картиной, широко улыбаясь. Было что-то дико умиротворяющее и привычное в том, как его непоколебимый зам носился от взбешённого «гостя». Всего пару дней назад роли были обратными — от Дракена бегал он. А теперь... Теперь всё медленно, с трудом, но возвращалось в свою колею. Ненадолго ли?

***

Тишина квартиры после шума и напряжения собрания «Тосвы» показалась Мичи почти нереальной. Только скрип половицы под его ногой нарушал гнетущий покой. Свет из-под двери спальни родителей не пробивался — они уже спали. Мичи с облегчением выдохнул. Ещё одно представление удачно сыграно, ещё один день прожит без лишних вопросов. В своей комнате он скинул одежду, чувствуя, как вместе с ней спадает маска бдительного, слегка отстранённого наблюдателя. Осталось только измученное тело и тяжёлые мысли. Он плюхнулся на кровать, и взгляд его автоматически упал на грудь. Там, на холодной коже, лежал знакомый груз. Кулон. Простой, без изысков, с выгравированным пламенем, которое уже давно не казалось символом жара и жизни, а скорее напоминало тлеющие угли — воспоминание, которое никак не может догореть. Он взял его в пальцы, ощутив привычную шероховатость гравировки. Изана... Какучо... Мысль о них пришла не с острой болью, а с привычной, глубокой, уставшей тоской. Как долго? Вопрос, на который у него не было ответа. Он не ждал чуда или внезапного возвращения. Он ждал... знака. Хоть какого-нибудь намёка, что они живы, что та нить, которая когда-то связывала их троих, не порвана насовсем. Увидеть их хоть на мгновение, не во сне, а наяву — это стало бы той самой точкой опоры, которой ему так отчаянно не хватало во всём этом хаосе. Но мечты были роскошью, которую он не мог себе позволить. Они размягчали разум, делали уязвимым. А уязвимость в его нынешней игре была смертным приговором. С силой, будто отрывая от себя что-то липкое и живое, он отпустил кулон. Тот холодно стукнулся о грудь. Мичи резко провёл рукой по лицу, стирая невысохшие следы слабости. «Хватит, — сурово приказал он себе мысленно. — Завтра новый день. Нужно думать о том, что есть. О пустующем месте командира. О Санзу. О том, кто стоит за нападениями. О своей роли во всём этом». Он потянулся к выключателю, погрузив комнату во тьму. В темноте образы Изаны и Какучо стали чётче, но он упрямо гнал их прочь, концентрируясь на более насущных картинах: холодных глазах Санзу за маской, оценивающем взгляде Майки, тревожных записях в блокноте. Сон не приходил долго. Он лежал, уставившись в потолок, который в потёмках казался бесконечным, слушая собственное дыхание и отдалённый гул города за окном. Города, полного скрытых угроз и игр, в которые он был вынужден играть, один, в ожидании того дня, когда тлеющие угли на кулоне, возможно, вспыхнут снова. Но не сегодня. Сегодня нужно было выживать. И для этого — отключить сердце и включить холодный, беспощадный расчёт. Тьма наконец утянула Мичи в глубины, и сознание выдало на-гора давно отложенную картинку — яркую, как слайд под старым проектором. Он сидел за знакомым шершавым столом в детдомовской библиотеке. Солнечный луч, густой от пыли, лежал на стопке книг. Мичи вроде бы что-то читал, но глаза скользили по строчкам, не цепляя смысла. Было тихо, уютно. Напротив него, свесив ноги со стула, сидел Какучо. Его чёрные вихры падали на лоб, а на лице играла довольная, чуть озорная улыбка. Он тихонько насвистывал какую-то мелодию, постукивая пальцами по столу в такт. На его содранных костяшках уже подсохли тонкие корочки. — …а он такой: «Вы чё, ребята?» — сдавленным от смеха голосом говорил Какучо, явно продолжая какой-то разговор. — И стоит, моргает. Весь в картофельных очистках! С другого боку стола, прислонившись к стеллажу, стоял Изана. Его белые волосы, обычно такие колючие, сейчас казались мягче в вечернем свете. На скуле красовался свежий синяк, но выражение лица было спокойным, почти расслабленным. Уголки его губ подрагивали, сдерживая улыбку. — Главное, что понял, — сказал Изана, и его голос, обычно такой резкий с чужими, сейчас звучал ровно, с лёгкой, одобрительной усталостью. — Больше к нашим лоткам с пустыми тарелками не сунется. — Ага, теперь он эти лотки, наверное, за километр обходить будет! — засмеялся Какучо, и его смех был тихим, счастливым, заполняющим всю тихую библиотеку. Мичи отложил книгу. Он не спрашивал, что случилось. Им не нужно было объяснять. Он просто чувствовал это тёплое, липкое от адреналина и победы чувство, которое витало в воздухе. Чувство своей правоты, своей стаи. — Сильно досталось? — спросил он, кивнув на синяк Изаны. Тот пожал плечом. — Ерунда. Он больше испугался, чем я ушибся. Особенно когда Какучо ему про «траекторию полёта в мусорный бак» начал вещать с таким серьёзным видом. — Я просто факты констатировал! — с неподдельным весельем в глазах воскликнул Какучо. — А он слушал, слушал, да как дёрнется! Я думал, он сейчас не в бак, а в окно полетит! Они засмеялись все трое. Смех был сдержанным, библиотечным, но от этого ещё более своим, потаённым. В этом смехе, в этой уставшей после стычки расслабленности, была вся суть их мира. Не было нужды в долгих расчётах или демонстрации суровости. Была просто уверенность, что за спиной — свои. Всегда. Именно в эту секунду абсолютного, безмятежного покоя понимание и настигло Мичи. Оно пришло не резко, а как тихое остывание. Золотой солнечный луч на столе вдруг показался слишком неподвижным, как на картине. Пылинки в нём не кружились. Звук их смеха отзвучал, и в библиотеке воцарилась неестественная, музейная тишина. Он посмотрел на улыбающегося Какучо, на спокойное лицо Изаны — и увидел не живых людей, а идеально сохранённые воспоминания. Снимки. Этого больше нет. Мысль пронзила его насквозь, холодная и неоспоримая. Нет этой библиотеки. Нет этих глупых драк за пайки. И нет вот этого — этого чувства полной, безоговорочной принадлежности, этой троицы, неразрывной и сильной просто потому, что она есть. Горло сдавила тугая, горячая спазма. Картинка перед глазами не расплывалась — она застыла, стала хрустально-чёткой и от этого ещё более болезненной. — Эй… — выдохнул он, и голос сорвался в шепот, полный непоправимой потери. Они оба повернулись к нему. И в их взглядах — весёлом у Какучо, спокойном у Изаны — не было ни вопроса, ни удивления. Было понимание. Такое же тихое и печальное, как у него самого. И тогда Мичи, не в силах сдержать порыв, поднялся, обошёл стол и, не говоря ни слова, обнял их. Обнял крепко, отчаянно, прижимаясь щекой к плечу Изаны и чувствуя, как вихры Какучо щекочут его шею. Слёзы хлынули горячими, беззвучными ручьями. Он плакал не о прошлом, а о том, что это прошлое было единственным по-настоящему настоящим временем в его жизни. А всё, что было после — лишь долгая, одинокая игра в выживание. Он проснулся от собственного тихого всхлипа, с мокрым лицом и с тем же ледяным комком тоски под рёбрами. В комнате было темно и пусто. Лишь слабый уличный свет рисовал на потолке знакомые тени. Он долго лежал, стараясь дышать ровно, чувствуя, как призрачное тепло их плеч медленно уступает место утреннему холоду. Потом, с глубоким, сдавленным вздохом, вытер лицо и сел на кровати. Сон отступил. Остался только холод металла кулона на коже и длинный, сложный день, в котором не было места для пыльных библиотек, тихого смеха и этой простой, ясной уверенности, что ты не один.