Saltcore

      Я жил в его доме уже несколько недель, и всё это время самого хозяина не видел. Дом Дживона стоял недалеко от столицы, в пригороде, среди одинаковых заборов и аккуратных дорожек. Огромный частный дом с садом, террасой и длинными окнами обслуживали несколько человек: садовник Барт, две кухарки Ингрид и Элли, горничная Эльза. Все они были иностранцами и говорили по-корейски так, что трудно было уловить даже слабый акцент.       Я быстро сдружился с кухарками и горничной. Три семейные омеги, которые подрабатывали у Дживона в свободное от собственной жизни время, оказались простыми. Ингрид и Элли кормили меня как старшего ребёнка, который неожиданно вернулся домой: подкладывали лишнюю ложку, ругали за то, что я пропускаю завтрак, обсуждали рецепты и соседей. Приятные женщины среднего возраста незаметно скрашивали моё одиночество.       Госпожа Эльза очень быстро стала своим человеком. Она замечала, когда я зависал над одной и той же страницей, подходила, ставила кружку чая, могла молча поправить ворот рубашки или сдвинуть со стола лишние вещи. Вместо длинных разговоров спрашивала, ел ли я, не болит ли голова, и этого почему-то хватало. В самые плохие дни она просто усаживалась рядом с корзиной белья или миской овощей, занималась своим делом и не трогала меня вопросами, пока слова сами не начинали вылезать наружу.       Но самым неожиданным было даже не это. Оказалось, что Дживон женат. Наиля, его мужа, я сначала почти не замечал. Тихий, спокойный, он много читал и почти ни с кем не разговаривал. Мог целый день провести в кабинете или в гостиной с книгой в руках, не обронив ни слова, разве что вежливое приветствие при встрече.       В этом доме Наиль выглядел чужим. Белые волосы падали до пояса ровной тяжёлой линией, тёмные глаза в рамке светлых ресниц скользили мимо людей, не задерживаясь ни на ком. Тонкое хрупкое тело, рост заметно ниже моего, странная легкость, которая только сильнее подчеркивала тяжесть дорогих стен и мебели вокруг. В нём чувствовалась злость не только на мир, но и на собственную омежью природу, спрятанную под просторной одеждой.       Причин такого поведения я тогда не знал и, если честно, не стремился знать. Я сам с трудом справлялся со своими проблемами. Единственное, что приносило хоть какое-то спокойствие, это мысль о том, что у Дживона уже есть муж. Значит, по крайней мере, не меня готовили ему в супруги.       Учёбу я забросил. В колледж меня больше не отпускали. Обучаться дальше позволяли только тому, что считали полезным: готовке, уборке и ведению дома. Мне приносили «умные» книги для омег, где подробно объясняли, как должен выглядеть идеальный партнёр: от сервировки стола до правил поведения за ним. Я сидел в просторной комнате, откуда было видно сад, и вычитывал чужие представления о покорности и заботе. Проще говоря, из меня старательно лепили идеального. Вот только я не понимал, для кого именно.       Дживон появился через шесть недель после того, как меня к нему перевезли. Он вошёл мрачный, напряжённый, стянул пиджак на ходу. Телефон от уха не отрывал, говорил ровным злым голосом, коротко, жёстко, не считаясь с тем, что его слышали. Из обрывков речи и ледяных слов «убытки», «кредиторы», «сроки» вырисовывалась простая истина. Бизнес не рос и не развивался, а медленно оседал. До окончательного провала оставалось не так много времени.       — Как обосновался? — послышался знакомый мерзкий голос хозяина дома.       Я невольно съёжился, но решил не реагировать на его показательное появление.       — Я говорю со стеной? — гневный рык.       — Обосновался.       — Замечательно. Как обучение?       — Нормально.       — Познакомился с моим мужем?       — Я его видел. Мы поздоровались.       — Ясно.       Кровать прогнулась на противоположной стороне. Тощие пальцы сжали мой подбородок и рывком потянули ближе. В лицо ударил перегар.       — Что-то не нравится, Тэхён-а?       — Мгкм, — сказать было почти невозможно.       Тело свело страхом. Чего он добивался? У Дживона уже был муж, наверняка где-то по углам имелись и любовники. Тогда какую роль он отвёл мне? Зачем я вообще оказался в этом доме?       — За эти недели ты стал таким покорным. Или ты начал меня бояться. Что из этого, щенок?       — Ничего. Не считаю должным отвечать.       — Ах, так ты ещё и мразь… — голос оставался совершенно спокойным.       Удар пришёлся на скулу. Следующий — в плечо. Потом ещё. Он бил без системы, по тем участкам тела, до которых легче было дотянуться. Кожа горела, проступали ссадины и красные пятна, которым вскоре предстояло стать синяками. Я так и не запомнил, сколько раз он поднял на меня руку. В памяти осталась только его холодная собранность. Он бил меня и не выходил из этого ледяного спокойствия ни на секунду, наблюдая за собственной работой. Ему и правда нравилось смотреть, как я сгибаюсь от боли и выдыхаю от отчаяния.       Демон. Дживон был таким с самой первой встречи. От бессилия в глазах выступили слёзы. Запах хвои снова накрыл, лёг на кожу тяжёлым слоем, заставляя ждать нового удара. За что? Почему так? Почему именно я?       И даже спустя годы на эти вопросы не находилось ответа. Как понять человека, который болен изнутри и называл это своим характером?       Ссадины заживали медленно. Стоило одному следу побледнеть, как рядом появлялся новый. Через какое-то время у меня сложилось впечатление, что на теле нет живого места, только пятна разной давности. Так тянулось не один месяц, минимум год. Он уезжал, возвращался, и каждый его приезд был лотереей. Если Дживон приезжал без настроения, путь от входной двери до моей комнаты становился для него обязательным. И занимал всего шесть минут.       Он приходил и начинал разбор. Иногда молчал, иногда сопровождал каждый удар коротким комментарием. Объяснял, какой именно из меня мусор, насколько я никчёмен, как ему не повезло с покупкой. Бил по телу и добивал тем, что говорил. В какой-то момент я перестал считать удары и только отмечал, чем сегодня больнее, кулаком или фразой.       При этом именно в периоды его отъездов дом внезапно стал восприниматься как место, где вполне можно жить. Я сам не заметил, когда это произошло. Просто однажды поймал себя на мысли, что буду скучать по жареным пончикам Ингрид, если меня отсюда прогонят. По странному чувству спокойствия, которое появлялось, когда садовник Барт рассказывал свои дурацкие истории во время обрезки кустов. По госпоже Эльзе, которая приносила мне учебники, сидела рядом и помогала разбираться в темах, о которых я в колледже даже не слышал.       В эти дни дом переставал быть чужой клеткой и становился чем-то вроде временного приюта. Не для тела, для головы. И как бы ни было стыдно признавать, возвращаясь к учебникам Эльзы и пирогам Ингрид, я ощущал себя не пленником, а человеком, который пока ещё мог чему-то научиться и не превратиться окончательно в вещь.       Свой первый раз я не забуду. Не получится. Я этого дня боялся задолго до того, как он действительно настал. Привыкшее к ударам тело больше не просило пощады, только торопилось стянуть кожу и убрать синеву быстрее. Организм перешёл на какой-то аварийный режим. Течки самоликвидировались, перестали приходить вовремя, цикл окончательно сбился. Врачи сказали бы про стресс, я видел в этом защиту. Раз нет омежьих проявлений, значит, и цепляться не за что, привлекать нечем. И от этого было не по себе, но в то же время спокойно.       Дживон ни разу ко мне не притронулся так, как многие в посёлке ожидали. Отмахивался, говорил про мой несовершеннолетний возраст, словно это что-то значило для человека, который без раздумий бил меня до потери ориентира. Странная избирательность морали.       — С днём рождения, дорогой Тэхён, — тихий голос Эльзы прозвучал в дверях.       Она осторожно несла торт, подсвеченный маленькими огоньками. В комнате сразу стало светлее.       — Боже мой, Эльза, какой приятный сюрприз. Спасибо, — я наклонился и задул свечи, стараясь не думать ни о чём, кроме этого слабого тепла.       — Надеюсь, твоё желание сбудется. Со своей стороны, желаю тебе уехать из этого дома и начать новую жизнь, — сказала она без тени шутки.       «Это и моё желание тоже», — пронеслось в голове.       Праздника не получилось. Был кусок торта, неловкая тишина и чужой дом, в котором мне исполнилось лет на десять больше, чем по паспорту. Меня смущало другое. Уже третий день никто не видел мужа Дживона. Обычно Наиль хоть раз за день выходил из своей комнаты: взять кофе, сесть за общий стол, посидеть с книгой в гостиной. Он молчал, не отвечал на вопросы, отодвигал любую попытку сблизиться, но присутствие хоть какое-то было.       Я однажды заметил на его бледной коже знакомые пятна. Синяки на запястье и под шейным позвонком, которые он безуспешно пытался спрятать под высоким воротом белой водолазки и длинными рукавами. Стало понятно, что мы в этом доме не такие уж разные.       — Хозяин вернулся, — быстро сказала Эльза, вскинув голову, как на сигнал, и почти бегом ушла на кухню.       Я даже перестал есть, понимая, что меня сегодня ждёт. Кусок торта упирался в горло. Вспомнился наш недавний разговор на кухне.       — Тэхён, наедаешь бока? Славно, тебе пойдёт быть толстым. Я вот чего хотел спросить, — он наливал себе крепкий чёрный кофе с подноса, даже не глядя в мою сторону. — Как ты хочешь отпраздновать своё совершеннолетие?       — Никак, — ответ вышел сухим.       — Никак. Но это скучно, сынок, — он выделил последнее слово, как новую кличку, и в этом тоне уже слышалось начало привычного спектакля.       — Мы можем прожить этот день как обычный, отец, — язык сам выбрал язвительность. Я понимал, что так проще заработать лишние удары, но молчать рядом с ним было ещё хуже.       — Мы проведём его по-особенному, Тэхён. Это я могу тебе обещать. К завтрашнему вечеру подготовься и приходи в мой кабинет, я подарю тебе подарок.       После этих слов я только и делал, что перебирал варианты, как не попасть в этот кабинет. Как заболеть, пропасть, раствориться. Как притвориться мёртвым хотя бы на один вечер. Дом казался выворотом наизнанку, и центр этого выворота всегда находился там, за дверью кабинета.       Мысли всё равно снова и снова уходили к мужу Дживона. Почему его нет? Что с ним? Они расстались? Он ушёл? Он… жив? Мне отчаянно хотелось верить, что Наиль не имел никакого отношения к развлечениям Дживона и терпел этот союз только потому, что у него не было выхода.       — Он ждёт тебя, Тэхён. Просил, чтобы ты поторапливался, — Эльза появилась в дверях так тихо, что я вздрогнул от её голоса. Она никогда не смягчала формулировки.       — Хорошо, — получилось почти шёпотом, больше похожим на стон.       Ноги донесли меня до кабинета сами. Коридор показался длиннее. Я постучал и услышал громкое «входи». Внутри дрогнуло, но слёз уже не было. Всё, что могло выгореть, выгорело раньше. Через это надо было просто пройти.       — Я пришёл.       Он прекрасно знал, что я пришёл. Смотрел на меня с особым интересом, который обычно оставляли для живности, не дожившей до витрины зоомагазина. Во взгляде смешивалась брезгливая жалость, от которой внутри всё сжималось. Хорошо, что на нём хотя бы были джинсы. Простые, тёмные, они лишь подчёркивали болезненную худобу, давно балансирующую на грани анорексии. Верх на Дживоне дома почти никогда не задерживался. Грудная клетка, рёбра, острые ключицы, выпирающие плечевые кости. К этому давно привыкли все. Никого это уже не пугало, кроме меня в первые дни. Тогда тело казалось неправильным для альфы. Потом перестало удивлять и стало частью общей рутины.       Он поднялся и пошёл ко мне. Я был уверен, что сейчас всё закончится привычным ударом. Рука взлетит, голова дёрнется в сторону, появится новое пятно. Но он остановился почти вплотную. Его грудь оказалась на уровне моего взгляда. Сухая кожа, редкие волосы, дыхание с оттенком перегара.       — Проведи языком.       — Что?       — Высунь язык и проведи по соску. Не кусая. Аккуратно.       — З… зачем?       — Делай.       Голос сорвался на крик, такой резкий, что на секунду я ослеп от внутреннего спазма страха. Я не помнил, чтобы он когда-нибудь так повышал голос. Обычно Дживон был холоден и собран, поэтому этот всплеск прозвучал тревожнее любого удара. Глаза сами закрылись. Чтобы не смотреть. Ни на него, ни на себя, ни на то, что я собирался сделать.       Пришлось заставить себя шагнуть вперёд. Короткое движение языком по розовой выпуклости, тёплая кожа, солоноватый привкус, его выдох. Меня слегка повело, и я отстранился, сдерживаясь, чтобы не стереть это с губ, хотя желание было почти невыносимым.       — Хорошо, — уже тише. — А теперь становись на колени.       Пол под ногами оказался неожиданно близко. Я опустился, ощущая себя то жертвенной овцой, то актёром в каком-то особенно плохом фильме для взрослых. Неподчинение пугало сильнее всего. Где-то в глубине теплилась мысль, что любое «нет» лишь ухудшит исход, который всё равно будет один.       — Проведи ладонью по джинсам. Медленно. Легче. Да. Не торопись. Ближе, Тэхён. Сожми. Я сказал легче! Вот так. Запоминай. Теперь сними их. Аккуратно. Мне не нравится, когда суетятся.       Как загипнотизированный, я подчинялся снова и снова. Пальцы сами потянулись к пуговице, потом к молнии. Ткань сползла вниз, а мозг выключился. Трезво думать уже не получалось, оставались только команды, которые нужно выполнить быстрее, чтобы всё это поскорее кончилось.       Его член вырвался наружу, мазнув по моей щеке и оставив неприятный, липкий след. Хотелось отшатнуться, смыть с лица это ощущение близости, стереть из памяти сам факт того, что я это видел. В книгах, которые Дживон подсовывал мне для обучения, всё было чисто и аккуратно. Там не существовало ни запаха, ни этого тяжёлого звериного оттенка, от которого к горлу подкатывала тошнота. Всё внутри отзывалось одним словом. Мерзко.       — Он так тебя ждал, мой совершеннолетний сынок. Каждый раз, когда я ложился с мужем, я представлял тебя. Как чёрные длинные волосы липнут к спине, как тело выгибается, принимая меня. Ты совершенство, Тэхён-а. Я это понял в первый день нашего знакомства. Неприступная крепость, ровная противоположность твоему гулящему папе.       Я потратил несколько секунд, пытаясь понять, что ударило больнее. Упоминание папы, который в его устах превращался в помойное ведро, хотя часть сказанного была неприятно точной. Или этот мягкий голос, произносящий грязь так, что она начинала звучать почти заботой. Интонация была опасной. От неё не хотелось спасаться. Хотелось верить. Верить и снова подчиняться.       Именно в этот момент внутри что-то надломилось окончательно, с ощущением необратимости. Я перестал удерживать себя целым. Критическое мышление осыпалось, аргументы исчезли, сопротивление утратило форму. Я ещё оставался собой внешне, но внутри уже шёл процесс утраты.       Дальше память рассыпалась, как аккуратно разбитое стекло. Каждый осколок переливался собственным цветом, складываясь в искажённые витражи. Он схватил меня за волосы и потащил по полу к дальней стене. Через несколько секунд плечо врезалось в холодную твердь, когда Дживон отшвырнул меня в сторону. Ноги подогнулись, тело не удержалось, я сполз вниз, царапая ногтями гладкую поверхность дорогого паркета. Хвататься было не за что. И, если честно, я не уверен, что тогда вообще хотел спасаться. В тот момент я принял правила Дживона за нечто значимое.       Я поднял голову. Почему-то альфа показался мне красивым. Его трясло от злого возбуждения, губы растянулись в плотоядном ожидании, в глазах не осталось ничего человеческого. Сейчас противно вспоминать, как тогда на эту мизансцену отозвалось моё собственное тело. Как альфа откровенно надрачивал на меня, наслаждаясь моей уязвимостью. Или тем, что уловил ответную реакцию. Трудно сказать…       Запомнил, как он врывался своим узлом в девственное тело. Как боль, которую он причинял, могла сравниться только с адским пламенем. Как кровь, стекавшая по телу, собиралась подо мной в тяжёлые лужи. Он брал меня жёстко, с напором. Дживон требовал говорить с ним, просить о пощаде и стонать его имя. Выполнять все его прихоти. Я отказывался, и тогда он бил.       Помню, как альфа засунул мне в рот что-то твёрдое, похожее на его член. Одновременно входя и сзади, и спереди. Сначала было противно. Потом, по какой-то извращённой причине, в конце стало нестерпимо приятно. Чёрное небо со звёздами. Так я впервые кончил под ним, оставляя своё семя вперемешку с кровью на полу его кабинета.

***

      — Тэхён-а…       — Дживон, — впервые простонал его имя.       Резкий порез. Он долго слизывал кровь с моей спины, довольствуясь кульминацией сегодняшнего соития. Животное. Моё животное. Уже три месяца я мечтал о его метке, о детях от него. Во мне жило навязчивое желание быть с ним до гроба, делить эту кровавую жизнь. Когда я начал так думать?

***

      Я снова пошёл учиться. Меня взяли в ближайший колледж, Дживон не возражал. Бросил только, что ему удобнее, когда я днём где-то торчу, а вечером возвращаюсь домой. Тогда я принял это за доверие, сейчас вижу, что ему просто разгрузили график.       Течек так и не было. Сперва это радовало. Нет проявлений, нет запаха, меньше причин, по которым на меня можно сорваться. Потом мысль повернулась другой стороной. Я не мог дать ему детей. Для омеги это звучало как приговор по умолчанию. Я долго перекатывал это внутри, примерял к себе, проверял, не треснет ли голова от такого вывода.       В колледже я иногда ловил себя на том, что подглядываю за другими. Альфы и омеги там жили какой-то своей, правильной жизнью. На прошлой неделе в коридоре один альфа остановился у окна и прижал к себе своего партнёра, погладил по плечам, сдвинул ладонью волосы со лба. Омега уткнулся ему в грудь, обнял двумя руками и что-то шептал, то ли клялся в любви, то ли благодарил.       Я смотрел на них и думал, что в этом нет никакой правды. Ни боли, ни риска, ни той привычной жертвы, которой меня успели научить. Просто два человека, которые ходили в колледж, держались за руки, целовались в уголке и уверены, что так и надо. Легко, безопасно и без последствий.       То, что было у меня с Дживоном, на этом фоне казалось глубже. Он много раз говорил, что настоящая близость начинается там, где больно и страшно, где за каждую мелочь приходилось платить. Когда кричал, когда хватал сильнее или загонял в угол, он объяснял, что не стал бы тратить на меня столько сил, если бы не любил. Что чужих так не воспитывали. Чужих просто оставляли.       Я слушал и верил. Повторял это про себя каждый раз, когда было тяжело, и сравнивал с осторожными прикосновениями в коридоре. Там они играли в любовь, репетировали безопасное чувство, придуманное для всех. У нас всё происходило честно, без фантазии о вечном.       Ближе к девятнадцати годам я впервые всерьёз задумался о свадьбе.       — Дживон.       — М?       — Может, мы поженимся? Завели бы детей, ты поставил бы мне метку.       — Прости?       — Ах да, ты же уже женат.       — С каких это пор от подстилок хотели детей, ставили им метку и женились на них? Зачем мне такой геморрой? Ты же понимаешь, что у нас всё несерьёзно. Тем более я скоро женюсь на омеге из моего сословия. Наиль давно уже мёртв.       Я продолжал жить в собственной версии реальности. Оправдывал Дживона и его привычки. Странный секс, интерес к тому, как раскраивалась кожа, как выступала кровь, как синяк менял цвет. Со временем мне стало казаться, что я тоже этим увлёкся. Что наслаждаюсь ссадинами, порезами, тем, как приятно ныло тело после очередной ночи. Лужи крови перестали вызывать ужас. Шрамы, которых становилось всё больше, я разглядывал в зеркале как награду. Ведь такова любовь.       Фраза про Наиля прошла мимо. Ну мёртв и мёртв, прозвучало, а я просто кивнул, принял это как обычную деталь, не задерживая в голове. Тогда внутри было слишком много других звуков, чтобы услышать ещё и эту мысль, хотя звонок был очень громким.       К разговору о свадьбе и детях мы больше не возвращались. Я решил, что нет смысла тревожить моего альфу такими пустяками.

***

      За три дня до моего дня рождения Дживон уехал по делам. Я ходил по дому и цеплялся за собственное желание, что вернётся он уже другим. С чем-то в кармане. Подарком. Возможно, с кольцом, которое можно назвать помолвочным. Вечерами я лежал на кровати и рисовал в голове нашу жизнь, где я наконец-то становлюсь своим хоть для кого-то.       Сейчас ясно, что это была зависимость. Я не любил, я цеплялся. Я никому не был нужен. Не пригодился собственному папе, который посчитал выгодным меня продать. Не нужен был и тому альфе, что официально числился отцом и так быстро исчез из нашей квартиры. Куда он ушёл, я так и не узнал. Исчез, и всё.       — Входите, хозяин. Добро пожаловать. О, кто это с вами? — вежливо пропел садовник Барт, распахивая дверь перед Дживоном и незнакомым омегой, который держал его под руку.       Моего Дживона.       Альфа выглядел довольным до неузнаваемости. Лицо растянулось в странной улыбке, в которой было слишком много радости. Я не привык видеть его таким.       — Тэхён-а, иди сюда.       Ноги, как ватные, понесли меня к прихожей.       — Познакомьтесь. Тэгён, это Тэхён, мой сын. Тэхён, это Тэгён, — он поочерёдно указывал рукой то на омегу, то на меня, будто играл в какую-то считалочку. В его голосе слышалось довольство, а у Тэгёна на лице читалось откровенное развлечение.       — Дживон, а это…       — Это мой жених, Чон Тэгён. Помнишь, я говорил о скорой свадьбе.       — А, вот как. Проходите. Отец и правда много о вас рассказывал, — слова сами сложились в нужный фарс, и я поддержал его, как хорошо выдрессированный ученик.       — Мне трудно было поверить, что у Дживона есть такой взрослый сын-омега. Но я рад, что ты такой приветливый, Тэхён. Уверен, мы поладим.       Омега и правда был старше. Лет на семь, может, на восемь. Для роли «папы» он ещё не годился. Сначала ему предстояло пережить всё то, что умел «отец».

***

      После свадьбы, прошедшей день в день, Тэгён недовольным не выглядел. Ни запах, который тянулся от меня и Дживона после ночей, ни странный режим дома его не смущали. Казалось, он разом перестал видеть, слышать и чувствовать, как только на палец надели кольцо. Либо очень тщательно делал вид. Либо был идиотом.       Через какое-то время я узнал, что он носил ребёнка Дживона. Потом на его шее появилась аккуратная метка. Меня это почти не задело. Я принял сказанное Дживоном как истину.       — Всё будет хорошо. На нас это не повлияет.       И действительно, не повлияло. Ночами он по-прежнему приходил ко мне. Там, где другие обнимались и засыпали, у нас шло привычное сочетание боли и приятного онемения, которое я тогда называл наслаждением.       Через три месяца после их свадьбы я и сам узнал о беременности. Долго не решаясь говорить с ним, выбрался к врачу, чтобы просто услышать чужое подтверждение своих догадок. Оказалось, срок уже довольно большой. Во мне росла новая жизнь без единой течки. Я уцепился за это как за знак. Раз так вышло, значит, судьба.       Я возвращался домой в странном, восторженно-оглушённом состоянии. На подъезде к дому, ещё в саду, услышал характерные звуки из гостиной, но, как всегда, вытеснил их на задний план. Дверь открылась, и иллюзии закончились. На диване в гостиной переплелись два голых тела. Видеть это я не хотел, но…       — Что… Что вы делаете?       — Тэхён, иди к себе, — тоном заботливого папочки отозвался омега.       — Нет, это вы идите к себе! Что вы себе позволяете?       Они расцепились из этого пошлого клубка, сдёрнули с дивана покрывало, укутались, посмотрели на меня одинаково холодно.       — Я не очень понял твой вопрос, Тэхён, — уже серьёзно сказал Тэгён. — Если тебя пугает, что твой отец способен… Что во всём этом такого? Шёл бы ты к себе и занимался своими делами.       Он судорожно подтягивал ткань выше, но я всё равно успел заметить живот. Округлый, выпирающий, который не спрятать. Там шевелился чужой ребёнок, которого я упорно отказывался признавать. Сознание толкало в спину. Не помещалось в голове, что можно ночами лежать с одним, ставить метку на другом и при этом открыто произносить слово «любовь». Мысли вытаскивали по одному обрывки, сцепляли их в цепочку и упорно возвращали к одному и тому же выводу. Меня не любили, меня использовали, аккуратно закрывая мне глаза все эти годы.       — На каком ты месяце, Тэгён? — обращение само вышло на «ты».       — На шестом.       — Вот как? А я на четвёртом.       Послышался резкий треск, стекло ударилось о стол. Альфа, который ещё минуту назад спокойно держал стакан, застыл, не мигая.       — Ты… Что?       — Беременный. Четвёртый месяц.       Тэгён даже не поморщился. На его лице не отразилось ни удивления, ни злости. Он зевнул, как после скучного монолога, поднялся и неторопливо ушёл к себе, аккуратно прикрыв за собой дверь.       — Пошли со мной, — рыкнул Дживон и потащил меня к кабинету.       — Нежнее, отец, наш ребёнок может пострадать, — я сказал это с гордостью.       Тогда мне казалось, что я вытянул счастливый билет. В моей голове уже сложился дальнейший сюжет. Сейчас он выберет меня, а Тэгён останется в прошлом. Я и ребёнок, вот кто станет для него настоящей семьёй.       Ничего из этого не сбылось.       В тот день он избил меня так, что тело стало чужим куском мяса. Кости отзывались тупым хрустом изнутри. Скорую вызывали не из-за ребёнка. Меня везли на аборт.       Дальше всё расплылось. Воспоминания похожи на серый провал. Вроде бы был туман. Или смог. Плывущие очертания, обрывки голосов. Иногда всплывали очертания задымлённой кухни в посёлке, из которого меня продали. Там тоже кто-то кричал, что-то горело, папа хлопал дверцей старой духовки. Может, это было когда-то на самом деле, а может, я просто пытался спрятаться и стереть всё, что случилось потом.       Какая разница, что накидывает голова, если от этого уже ничего не изменится?