Красотка

Квят приехал поздно, лицо его было серым от усталости и немого шока. Ландо, уже в растянутом свитере и трениках, открыл дверь, хмурясь. — Чего так долго? Закопались там? Я уже думал, Бригадир тебя на шестеренки пустил. — Хуже, — буркнул Квят, протискиваясь в тесную, но уютную прихожую. — Я сначала к владельцу Барселоны. Потом... к определённым людям Бригадира. Обсуждал условия. — Какие ещё условия? — Ландо насторожился, следуя за ним в крохотную кухню. Квят сел на табурет, провёл рукой по лицу. — Условия твоего личного поклонника. Он хочет снять весь клуб. На вечер. Весь, блять. Чтобы никого, кроме тебя, него и, видимо, охраны, которой он сам обеспечит, не было. Ландо замер с чашкой чая в руке. Мозг отказывался воспринимать. — ...Что? — Весь клуб, Ландык. Не комнату. Не выступление. Всё. Закрыто для всех. Заплатить всем, чтобы они сидели дома. Охране, чтоб снаружи гоняла любопытных. Это не аренда. Это... выкуп. Временный. — Он сбрендил, — тихо выдохнул Ландо. — Это же... сколько? Квят назвал цифру. Сумма была настолько чудовищной, что даже Ландо, видавший за свои годы немало сумасшедших трат, отшатнулся, будто от удара. — Нет, — сказал он сразу, резко. — Нет, нет, нет. Это бред. Я не соглашусь. Пусть идёт нахуй со своими деньгами. Он что, после того вечера думает... — Ландо закатил глаза, пытаясь найти хоть какое-то объяснение такому безумию. — Думает членом, а не головой, видимо. За такие деньги можно пол-Москвы купить, а не час моего времени в пустом клубе! Но даже сквозь шок и отказ, где-то в самой глубине, кольнуло что-то тёплое и запретное. Безумно приятное. Это внимание, эта готовность горы свернуть, потратить состояние просто чтобы оказаться с ним наедине на его же территории... это было ошеломляюще. Никто и никогда. Ни один из его «покровителей» или фанатов не предлагал ничего подобного. Это был жест с другой планеты. Жест не покупки, а... завоевания. Самого высокого порядка. Квят смотрел на него, и в его глазах не было насмешки. Была трезвая, почти пугающая серьёзность. — Ландо. Я его видел, когда он об этом говорил. Он не думает членом. Как раз наоборот. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — У него был такой взгляд... как у хирурга перед сложной операцией. Или у сапёра, который обезвреживает бомбу. Холодный, сосредоточенный, до жути спокойный. Он знает, что делает. И знает, сколько это стоит. И ему всё равно. Меня, честно, от этого взгляда в дрожь кинуло. Это не влюблённый дурак. Это... человек, который поставил цель и вычисляет самый прямой, пусть и самый дорогой, путь к ней. И цель эта — ты. Это было страшно. Потому что означало, что Пиастров не играет в его игры. Он играет в свои. И в его играх такие понятия, как «слишком дорого» или «это безумие», просто не существовали. Была цель. И были ресурсы для её достижения. — Он передал тебе ещё что-то, — добавил Квят, доставая из сумки бархатный футляр. — Старые часы. Говорит, ехали из Минска в 78-м. И до сих пор идут. Как и ты. Ландо взял футляр, но не открыл. Он сжал его в руке, чувствуя, как холодный металл корпуса проступает сквозь бархат. — И что мне делать, Дань? — спросил он тихо. — Кто его знает, — честно ответил Квят. — Но если ты откажешься... он не остановится. Он найдёт другой способ. Может, ещё более... прямой. А если согласишься... — он махнул рукой, будто рисуя в воздухе пустой, зловеще тихий зал «Барселоны». — Это будет уже не его игра и не твоя. Это будет что-то третье. На его условиях. На его деньги. Но на твоей земле. Ландо открыл футляр. Стальные часы лежали внутри, немой свидетель другого времени, другой жизни. Простые, честные, без блеска. Не как та платина. Это был намёк на что-то глубинное, на связь с тем, кем он был до Москвы, до «Барселоны». Пиастров видел и это. Видел слишком много. — Блять, — простонал Ландо, закрывая глаза. Он был в ловушке. В ловушке, стены которой были сложены из баснословных денег, стальных взглядов и старых часов, которые всё ещё шли. И выходов было только два: бежать, сломя голову, признав поражение. Или... войти в пустой зал и посмотреть в глаза тому, кто купил тишину только для того, чтобы наконец услышать его. Ландо вскочил со стула, чашка с чаем грохнулась в раковину, но он даже не вздрогнул. Он начал метаться по крохотной кухне, как тигр в клетке, сжимая в руке футляр с часами так, что костяшки побелели. — Это пиздец, Дань! — его голос сорвался на крик, в нём звенела и ярость, и паника, и что-то вроде восхищения перед масштабом наглости. — Меня много кто пытался купить! Бригадир считал, что купил, когда подарил мне дублёнку! Другие думали, что купили, когда оставляли пачки на столике! Но это... — он размашисто взмахнул рукой, будто пытаясь очертить невидимую сумму в воздухе, — это не покупка! Это... какая-то тотальная, блять, оккупация! Ты ещё и сказал, что я за отдельную стоимость?! И что он ответил?! Квят, пригвождённый к табурету этой вспышкой, медленно кивнул. — Сказал. Что твой гонорар — отдельно. И что твоё согласие... его задача. — Его задача?! — Ландо замер, уставившись на Квята дикими глазами. — Бляяяяя... что он там уже придумал?! Что, он думает, я как какой-то приз в лотерею, и он просто должен выполнить «задачу», чтобы меня получить?! Он что, инструкцию по эксплуатации ко мне разрабатывает?! Сложный квест «Как заполучить Ландо: Шаг 1 — купить всю Барселону?! Он снова зашагал, бормоча себе под нос уже почти на белорусском, отчаянно жестикулируя: — Што ён сабе думае? Што я, дурны, падставлю шыю, калi ён такую кучу грошай выкладзе? Гэта ж не каханне, гэта... геапалiтыка нейкая! Он резко остановился перед Квятoм, наклонившись так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — А ты знаешь, что самое паршивое? — прошипел он, и в его глазах горел тот самый, опасный, испуганный азарт. — Что это... умно. Он не лезет с кулаками. Не пытается давить. Он просто... создаёт реальность. Такую, в которой у меня просто нет причин отказаться. Кроме одной — потому что я не хочу быть купленным. Но он же и не покупает! Он покупает всё вокруг! Воздух! Тишину! Он оставляет мне саму иллюзию выбора! «Вот тебе пустая сцена, твоя территория. Я просто приду. Твоё дело — быть или не быть». Это же... изощрённое насилие! Квят слушал, и понемногу его собственный шок начал сменяться тем же пониманием. Оскар Пиастров действительно играл в шахматы, пока все остальные играли в подкидного дурака. Он атаковал не Ландо, а само поле. И ставил его перед выбором: либо ты отказываешься от самого себя (потому что кого он тогда испугается? пустого зала?), либо ты принимаешь его условия и входишь в эту купленную им пустоту, где все правила будут уже его. — И что ты будешь делать? — тихо спросил Квят. Ландо откинулся назад, прислонился к холодильнику. Он смотрел в потолок, а его пальцы нервно теребили часы. — Не знаю, — признался он наконец, и в его голосе появилась усталая, почти детская растерянность. — Но если я откажусь... он найдёт другой способ. Ещё более... элегантный. И дорогой. Он уже вложился. Мысленно. Он не отступит. — Он перевёл взгляд на Квята. — А если соглашусь... что он будет делать в пустом клубе, Дань? Просто смотреть? Говорить? Или...? Он не договорил. Но вопрос висел в воздухе, густой и неудобный. Что собирается делать в своей купленной пустоте человек, который месяц наблюдал за ним, как за биологическим видом, а потом принёс часы из его прошлого? Человек, чьи руки помнят форму его талии, а собственное тело до сих пор иногда просыпалось ночью от воспоминаний о том вечере? — Передай владельцу, что я... подумаю. — Он произнёс это с такой неохотой, будто признавался в поражении. — Но если скажу «да»... ты там будешь. За стойкой. Даже если клуб пустой. Понял? Квят кивнул. Это было хоть какое-то условие. Осколок контроля в мире, который кто-то другой собирался выкупить целиком. — Буду, — пообещал он. — С целым арсеналом. Но, Ландык... готовься. Он идёт не на свидание. Он идёт на... верную гибель. Твою или свою. Но кто-то должен будет сдаться. Ландо ничего не ответил. Он просто стоял, глядя в темноту за окном, где горели тусклые огни спального района. Где-то там, в другой части города, в своей пустой сталинской высотке, Оскар Пиастри, наверное, тоже смотрел в окно. И строил планы. По захвату целой вселенной под названием «Ландо Норрис». И самой дорогой валютой в этой вселенной оказалась не его плоть, а его одиночество. И Пиастри был готов купить и его. Квят не унимался. Он видел, как Ландо пытается укрыться за стеной циники, и решил прощупать её на прочность. Он наклонился вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота, хотя в квартире кроме них никого не было. — Ладно, допустим, он всё купил, пришёл, вы в пустом зале. А если... ну, чисто гипотетически... — Квят сделал многозначительную паузу, — если у вас там... за час всё закрутится? В смысле, не в смысле разговоров. А в смысле... ты понял. Мне ж тогда не смотреть же на это, я вонь от дешёвого коньяка с пола оттирать буду, а вы... — Брось, Дань, — буркнул он, но голос его сдал, потеряв всю браваду. — Такое... маловероятно. Совсем. — Маловероятно? — поддел его Квят. — А ты уверен? После того как ты мне рассказывал, как он тебя трогал и как у тебя... гм, всё встало? И как ты сам потом... — Заткнись! — Ландо шикнул, но уже беззвучно, больше похоже на сдавленный визг. Он закрыл лицо руками, но уши-то торчали, и они были малиновыми. Потом, через пальцы, пробормотал: — Сказать, что я был бы против... тоже вряд ли. Но это же не значит, что... что... Он не смог договорить. Потому что это действительно значило, что физическое влечение было. Жгучее, неудобное, обоюдное. И в пустом, купленном за безумные деньги зале это влечение могло найти выход самым прямым и непредсказуемым образом. Ландо резко опустил руки, пытаясь собрать остатки достоинства. — Ладно, я, может, о таком думать и могу, — сказал он, делая вид, что это его не колышет. — Но ты-то, Дань, что за полёт фантазии у тебя? Ты ж обычно не романтик. Настраиваешь меня на... лавстори какую-то. — Я не о любви, — сухо парировал Квят. — Я о вероятностях. И о последствиях. Потому что если это случится... потом всё изменится. Окончательно. Ландо замолчал. Он это понимал. Один шаг за эту грань — и обратной дороги не будет. Он перестанет быть неприступной звездой Барселоны для Оскара Пиастрова. Станет... чем? Любовником? Собственностью? Соучастником какого-то безумного, купленного за деньги сценария? Он с силой выдохнул, пытаясь вернуться к более безопасной, практичной почве. — Давай без фантазий. Примем как факт: у этого... тридцатника всё схвачено. Он не просто деньги мечет. Он стратег. Инфу он тысяча процентов уже нарыл. И не поверхностную. — Ландо ткнул пальцем в футляр с часами. — Часы из Минска, 78-го года... Это не спонтанный подарок. Это намёк. Он знает, откуда я. Знает моё настоящее имя — ты же говорил, он тебя по имени назвал. Знает про Беларусь. Значит, копал глубоко. Знает, наверное, и про маму, и про то, как я сюда попал. Возможно, даже про того уёбка, которому я рёбра поправил. Он говорил всё быстрее, и в его голосе росла не паника, а странное, почти профессиональное уважение. — Он не идёт вслепую. Он идёт с картой. И сейчас он купил себе не меня, а... чистое поле для эксперимента. Чтобы посмотреть, как я буду себя вести, когда сняты все внешние факторы: толпа, музыка, Бригадир, твои взгляды из-за стойки. Останусь только я. И он. И его знание обо мне. Ландо посмотрел на Квята, и в его глазах теперь горел тот же холодный, расчётливый огонь, который Квят видел у Оскара. — Так что забудь про «лавстори». Это не романтика. Это — следующий этап сбора данных. Для него. А для меня... — он задумался, — для меня это проверка. На прочность. На то, смогу ли я остаться собой, когда вокруг куплена даже тишина. Квят молча кивнул. Всё было именно так. И от этого становилось ещё страшнее. Потому что в этой войне разведок и стратегий проигрыш одной из сторон мог оказаться куда болезненнее, чем просто разбитое сердце. Это могло быть крушением всей тщательно выстроенной личности. — Так что да, — закончил Ландо, вставая. — Я подумаю. Но думать я буду не о том, «закрутится» ли что-то. А о том, готов ли я выйти на поле, где мой противник знает обо мне всё, а я о нём — лишь то, что он готов купить целый мир, чтобы поговорить. Или не поговорить. Квят, видя, как Ландо уходит в себя в мрачных раздумьях о стратегиях и картах, решил встряхнуть его самым проверенным способом — похабным стёбом. Уголок его рта дёрнулся в ухмылке. — Ладно, полководец, с тактикой и картами разобрался, — протянул он, разваливаясь на табурете. — Но не забывай про физическую подготовку личного состава. Тебе ж с этим... тридцатником скоро предстоит встреча. Может, тебе у наших девчонок за стойкой спросить? У них там упражнения специальные есть. И для тела, и для... рта. Чтобы выносливость была. Они, между прочим, в курсе, как сделать, чтобы потом не больно было. Особенно если партнёр... ну, солидный такой. — Он многозначно поднял брови. Ландо, который уже мысленно строил оборонительные порядки, сначала не понял. Он нахмурился: — Какие ещё упражнения? Я и так каждый день тягаю... И тут до него дошло. Его лицо снова залилось таким густым, алым румянцем, что, казалось, стало излучать тепло. Он ахнул, не от удивления, а от чистой, нефильтрованной ярости. — АХ ТЫ Ж...!!! Первая подушка, сорвавшаяся с дивана, пролетела в сантиметре от головы Квята и грохнулась о шкаф. — ДАНЬ, Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ТВОЮ ТРЕНИРОВКУ ДЛЯ РТА УСТРОЮ, ЧТОБЫ ТЫ НЕДЕЛЮ ТОЛЬКО ЖИДКОЕ ЖРАЛ! Вторая подушка была четче отправлена. Квят, хохоча, отскочил, но пух начал выбиваться из шва и лететь клочьями. — Ну ты чё, чё?! Я ж забочусь! Говорят, специальная диета нужна, лёгкая! Чтобы живот не урчал в самый ответственный момент! Там бананы для тренировки… — ЗАТКНИСЬ! — орал Ландо, хватая уже не подушку, а журнал со стола и сворачивая его в дубинку. Он был одновременно в ярости и в таком глубоком, жутком смущении, что готов был провалиться сквозь пол. — Ты совсем обалдел?! О каком проникновении речь?! Какие бананы?! Я тебе щас твой идиотский рот бананом заткну! Квят, уже отступая к двери, не унимался, его глаза блестели от восторга. — А что, по-твоему, девчонки делают перед первым таким опытом? На бананах, говорят, тренируются! Чтобы сноровку набить! Тебе, может, ящик закупить? Эконом-вариант! Третий снаряд — уже тапок — угодил в дверной косяк как раз над головой удирающего Квята. Ландо стоял посреди комнаты, тяжело дыша, весь красный, взъерошенный и с горящими глазами. Потом он медленно опустился на диван, спрятав лицо в ладонях. Хохот Квята доносился уже из подъезда. — Прибью, — прошипел он в свои ладони. — Придурок. Идиот. Конченый. Но через минуту его плечи затряслись. Сначала тихо, потом всё сильнее. Он не плакал. Он смеялся. Истерично, беззвучно, до слёз. От абсурда ситуации. От того, что его друг, вместо того чтобы утешать или давать мудрые советы, предлагает ему тренироваться на бананах перед встречей с человеком, который купил целый клуб. Это была такая сюрреалистичная, такая по-своему честная реакция на весь этот кошмар, что иначе как смеяться было нельзя. Отдышавшись, он вытер глаза и посмотрел на бархатный футляр, валявшийся на полу рядом с разорванной подушкой. Серьёзность, стратегия, опасность... и похабные шутки про бананы. Вот из такого противоречивого дерьма и состояла теперь его жизнь. И в центре этого урагана стоял Оскар Пиастров. Который, если верить Квяту, уже всё про него знал. И который, возможно, вовсе не думал ни о каких бананах. А о чём-то гораздо более сложном и пугающем. Ландо подобрал футляр. Щёлкнул крышкой часов. Он не знал, готов ли он к «проникновению» — ни физическому, ни психологическому. Но он начинал понимать, что отступать уже поздно. Осталось только решить, на каких условиях он вступит на это купленное поле боя. И припасёт ли на всякий случай пару метательных подушек. Или что-нибудь покрепче. Дверь уже была приоткрыта, Квят на полшага выскользнул в тёмный подъезд, но задержался, обернувшись. Ухмылка сползла с его лица, сменившись редкой, нежной серьёзностью. — Ладно, Ландык, — сказал он тихо, чтобы не нарушить внезапно наступившую в квартире тишину после урагана смеха и подушек. — Ты там не парься сильно. Хотя... — он сделал паузу, — в каждой такой дурацкой шутке, знаешь ли, есть доля правды. Просто... будь готов ко всему. В смысле, ко всему. Этот тип непредсказуем. В хорошем смысле. Или в плохом. Ландо сидел на диване, всё ещё сжимая в руке футляр с часами. Он поднял глаза, и в его взгляде не было уже ни ярости, ни смущения. Была усталая благодарность. — Спасибо, Дань. Что хоть предупредил. Хотя Пиастров, наверное, добра на это не дал. — Ему виднее, что он там даёт или не даёт. А я... я ж за тебя. Не за его бабки. Так что держи ухо востро. И... позови, если что. Даже если это «что» будет среди ночи в пустой «Барселоне». Я найду способ подсмотреть. Хоть в замочную скважину. Он подмигнул, и снова на его лице мелькнула тень той хулиганской улыбки, а потом дверь тихо захлопнулась. Ландо остался один. Спасибо. За предупреждение. За то, что друг, несмотря на весь стёб, оказался на его стороне в этой странной, необъявленной войне. Пиастров купил тишину, купил пространство, купил, возможно, даже молчание владельца и Бригадира. Но купить преданность Квята он не мог. Это было то немногое, что оставалось у Ландо своим, не купленным. Он снова посмотрел на часы. Стальные, надёжные, тикающие своей, не московской мерой времени. Они были как якорь. Напоминание, что есть вещи, которые не купишь. Прошлое. Дружба. Себя самого... пока что. Он отправил футляр на стол и лёг на диван, глядя в потолок. Готов ли он ко «всему»? К пустому залу, к разговору, к молчанию, к прикосновениям, к чему-то большему? К тому, что его тщательно выстроенная крепость одиночества может пасть не под натиском силы, а под давлением такого же, но гораздо более богатого и расчётливого одиночества? Он не знал. Но теперь у него была информация. И был друг, который даже в самом похабном стёбе пытался его подготовить. И были старые часы, которые всё ещё шли. Этого пока что хватало, чтобы не сдаться сразу. Чтобы хотя бы выйти на это проклятое, купленное поле и посмотреть в глаза тому, кто его купил. А там... будь что будет. Может, и правда, бананы пригодятся. Хоть для того чтобы кинуть в него, если что.

***

Кабинет был таким же унылым и пахнущим затхлостью, как и весь клуб, только здесь пахло ещё старыми счетами и страхом. Владелец, грузный мужчина с лицом, на котором навсегда отпечаталась усталость, сидел за столом, перебирая толстую пачку договоров. Он не стал предлагать Ландо сесть. — Ну что, Ландо, — начал он, не глядя, — насчёт того предложения. Ты... согласен? Вопрос прозвучал как констатация факта. Но в голосе была та самая, знакомая Ландо железная нота, которая означала: вариант «нет» не рассматривается. Отказаться можно было. Теоретически. Но потом пришлось бы иметь дело не только с капризным «клиентом», а с разъярённым хозяином, который видел, как уплывают самые жирные за всю историю клуба деньги. Ландо стоял прямо, руки за спиной, лицо — бесстрастная маска. — А кто покупатель? — спросил он ровно. Владелец наконец поднял на него глаза. В них мелькнуло что-то вроде усталой жалости. — Личность скрыта. Через посредников. Деньги уже на отдельном счету. «Крыша» согласна. Все условия соблюдены. Тебе остаётся только... выбрать гонорар. Ландо почувствовал, как у него холодеют кончики пальцев. «Личность скрыта». Конечно. Пиастров не станет светиться. Он действует из тени, как и положено хищнику. Покупает анонимно, чтобы у Ландо даже не было формального объекта для отказа или гнева. Просто безликая сила, сметающая всё на своём пути. — Гонорар? — переспросил Ландо, хотя всё прекрасно понял. — Ну да. За выступление. Вернее, за... присутствие, — владелец неловко кашлянул. — Назови цифру. И не стесняйся, — он вдруг усмехнулся, и в этой усмешке было что-то грязное, алчное. — Я, между прочим, к их сумме... специально нолик добавил. Просто так. Про запас. А они даже не торговались. Так что, считай, у нас с тобой есть... пространство для манёвра. Ландо замер. Его тошнило. Не от суммы, которая теперь предстала в новом, ещё более омерзительном свете. Он нажился на этом. Владелец, этот жалкий, трусливый человек, увидел возможность и всунул в договор лишний ноль, просто чтобы посмотреть, прокатит ли. И прокатило. Потому что для того, кто платил, деньги были абстракцией. И этот циничный нажим делал всю ситуацию ещё грязнее. Его, Ландо, превращали в товар в тройном размере: Пиастров платил за иллюзию власти, «крыша» — за своё спокойствие, а этот урод — за свою собственную, мелкую жадность. Ландо посмотрел на владельца. Взглядом, в котором не было ни страха, ни покорности. Только холодное, абсолютное презрение. — Назови мою обычную ставку за приватный заказ. И передай тому, кто платит. Остальное — твоё. Владелец замер, оценивая. Отказываясь от «манёвра», Ландо как будто отгораживался от этой грязи. Сохранял для себя призрачное право не быть частью этого чудовищного обогащения. Владелец медленно кивнул, не в силах скрыть довольную ухмылку. Он всё равно получал свой навар. — Договорились. Значит, ты согласен? Ландо повернулся к двери. Перед тем как выйти, бросил через плечо: — Я буду там. Но это не согласие. Это явка с повинной. В твой карман. И вышел, хлопнув дверью так, что со стены упала кривая репродукция. Он шёл по коридору, чувствуя, как его душат ярость и унижение. Его купили. Даже не Пиастров, которого он хотя бы мог ненавидеть как равного. Его купила система. Система, в которой он был всего лишь переменной в чьём-то финансовом уравнении. А Оскар Пиастров оказался лишь самым богатым и самым настойчивым калькулятором. Теперь у него не было выбора. Было только ожидание. Ожидание встречи в пустом, пропахшем чужой жадностью зале. Где его ждал человек, который даже не потрудился назвать своё имя, но купил право на его одиночество. И Ландо, стиснув зубы, решил, что если уж он продался, то продастся дорого. И заставит этого «калькулятора» заплатить не только деньгами, но и чем-то другим. Чем-то, что нельзя измерить нулями на банковском счету.

***

Барселона за стенами подсобки была пустой. Не просто тихой — мертвой. Ни гула голосов, ни дребезжащего баса, ни звена бокалов. Тишина давила на уши, она была густой, купленной, искусственной. Ландо стоял перед своим потрескавшимся зеркалом и не знал, что надеть. На стуле лежали два варианта. Слева — его стандартная, боевая «рабочая» форма: чёрные шелковистые штаны и открытая рубашка. Вызывающая, знакомая, броня из обнажённости. Справа — то, что он никогда не надевал на сцену: простые джинсы и чёрный свитер с высоким воротником, скрывающим ключицы. Одежда, в которой он был просто человеком. Ландыком из Гродно, а не «Ландо» из «Барселоны». Вызывающее или подчёркивающее? — мучился он. Первое говорило бы: «Я всё тот же, ты ничего не купил». Второе — «Ты купил не того, кого думал». Быть с ним живым, с его страхами, смущением, интересом? Или снова надеть маску холодной куклы, которую невозможно ранить? Квят, сидевший на ящике с газировкой, наблюдал за его метаниями. Он уже был в своей обычной чёрной футболке — ему не нужно было выбирать роль. Он был здесь просто другом. На всякий случай. — Всё норм будет, — сказал он тихо, ломая гнетущую тишину. — Что «норм»? — огрызнулся Ландо, не отрываясь от зеркала. — Что вообще может быть «норм», когда тебя выкупили, как картину в музее, чтобы посмотреть вблизи? Я не знаю, чего ждать. Боюсь ли я? Не знаю. Интересно ли? Наверное, да. Но это же... — он махнул рукой в сторону пустого зала, — это не нормально. Не каждый день бывает такое. Он чувствовал себя как на краю пропасти. С одной стороны — привычный мир, где он контролировал всё взглядом и движением. С другой — неизвестность. Человек, который наблюдал за ним из тени, а теперь купил всю сцену, чтобы выйти на свет. Что он задумал? Просто поговорить? Или... проверить на практике все те пошлые фантазии, которые Ландо сам же когда-то нашептывал ему на ухо? — Говорить ли с ним? — спросил Ландо уже у самого себя. — Или молчать? Если молчать — он будет вести игру. Если говорить... о чём? О погоде? О том, как он нашёл эти чёртовы часы? Квят пожал плечами. — Будь собой. Только не тем «собой», который ты тут на сцене корчишь. А тем, который орёт на меня и швыряется подушками. С ним это, может, и сработает. Ландо усмехнулся. «Будь собой». Легко сказать. Какой он «сам», он и сам толком не знал уже. Москва и Барселона стёрли границы. Внезапно он резко сбросил тренировочный костюм. Взял джинсы. Потом задумался и поверх надел не свитер, а простую чёрную футболку, которая облегала торс, но не была откровенной. Это был компромисс. Не костюм дивы, но и не полная закрытость. Признак того, что он пришёл не работать. Но и не собирался играть в стеснительного мальчика. Он не стал наносить подводку. Только чуть смочил волосы, чтобы они лежали, а не вились безумным ореолом. В зеркале смотрел на него не «Ландо», а молодой человек с напряжённым лицом и слишком яркими глазами. Чужой. И свой одновременно. — Ладно, — выдохнул он, поворачиваясь к Квяту. — Пошли. Пока он не передумал и не начал скучать в одиночестве. — Ты же сказал, будешь в зале? — переспросил он у Квята в последний раз. — Буду. За стойкой. Как будто ты не видишь меня. Но я буду. Этого было достаточно. Не защита, но присутствие. Ландо вышел из подсобки в пустой, тёмный зал. Сцена была не освещена. Весь свет был собран в одном месте — у того самого столика в углу, где всегда сидел Оскар. Только теперь стол был накрыт не кристаллическими бокалами, а простой бутылкой виски и двумя стаканами. И в кресле, спиной к стене, лицом к нему, сидел он. Оскар Пиастров. Не тень в темноте, а человек в луче света. Он был в тёмном пиджаке, без галстука, рубашка расстегнута на одну пуговицу. Он не встал, когда Ландо вошёл. Просто поднял на него глаза. И в этом взгляде не было уже того отстранённого изучения. Было ожидание. И та самая, знакомая по той комнате, хищная концентрация. Ландо замер у края света, чувствуя, как бьётся сердце. Так. Вот и он. И вот и они. Один на один. В купленной тишине. Игра началась. И теперь ему предстояло решить, по каким правилам в неё играть. Или написать свои.