Красотка

Ландо стоял на границе света и тени, чувствуя, как этот взгляд смывает с него последние остатки защитного цинизма. Оскар смотрел не на тело, не на наряд, а прямо в него. Заворожённо, как на редкое природное явление, которое наконец удалось изучить вблизи. В его длинных пальцах тлела сигарета, тонкая струйка дыма поднималась к потолку, нарушая абсолютную тишину единственным движением. Ландо сделал шаг вперёд, в круг света. Его собственные шаги отдавались гулко в пустом зале. — Ну что, — его голос прозвучал тише, чем он хотел, и чище, без привычной театральной сладости. — Я здесь. Как и договаривались. Чего бы хотел, Оскар Сергеич? Оскар не ответил сразу. Он медленно выдохнул, его глаза не отрывались от Ландо. Казалось, он сам ищет ответ на этот вопрос в его чертах. — Знаете, — наконец произнёс он, и его голос, всегда такой ровный и холодный, звучал чуть приглушённо, почти задумчиво. — Я потратил... значительную сумму, чтобы задать себе этот же вопрос. И до сих пор не нашёл однозначного ответа. Я не хочу «шоу». Я уже месяц смотрю ваши шоу. Я не хочу... приватного танца. У нас уже был такой опыт, и он, как мне кажется, пошёл не по тому сценарию. Ландо почувствовал, как по его щекам разливается тепло. Он вспомнил тот вечер, свой пошлый шёпот, железную хватку на своих бёдрах. — Тогда чего? — спросил он, уже без вызова, с искренним любопытством. Оскар откинулся в кресле, его взгляд скользнул по пустым столикам, по тёмной сцене, и вернулся к Ландо. — Я купил тишину. И время. Чтобы не торопиться. Чтобы не было... посторонних глаз. Чтобы не нужно было играть роли. — Он сделал паузу, его взгляд стал ещё более пронзительным. — Поэтому я предлагаю просто... сесть. Рядом. И поговорить. О чём угодно. Или ни о чём. Как получится. Он указал жестом на кресло рядом с собой. Не напротив, через стол. Рядом. Чтобы не было барьера. Чтобы сократить эту проклятую дистанцию, которую он всё это время изучал. Это было так неожиданно, так просто и так сложно одновременно, что Ландо на секунду потерял дар речи. Он ожидал всего: новых подарков, требований, попыток прикоснуться, продолжить с того места, где они остановились. Но не этого. Не этой... почти что человеческой простоты. Он медленно подошёл и сел в указанное кресло. Оно оказалось ближе, чем он думал. Он чувствовал исходящее от Оскара тепло, запах дорогого табака, кожи и чего-то ещё, чистого и свежего — одеколона или просто мыла. — О чём говорить? — спросил он, и в его голосе снова прозвучал тот самый, лёгкий белорусский след, который он обычно прятал. Он не стал его скрывать. Не перед этим человеком, который знал про Минск и 1978 год. — О чём хотите, — сказал Оскар. Он налил в оба стакана по пальцу виски, один протянул Ландо. — Можно о часах. Можно о том, каково это — танцевать для толпы, которая тебя не видит. Можно о том, почему вы сломали тому человеку кость. Можно... просто помолчать. Я заплатил и за это тоже. Ландо взял стакан, почувствовав, как холодное стекло контрастирует с жаром его ладони. Он посмотрел на золотистую жидкость, потом на профиль Оскара, освещённый единственной лампой. Этот человек купил целую вселеннию шума, чтобы предложить ему тишину. И разговор. Как равному. И Ландо, к своему удивлению, понял, что это — именно то, чего он боялся и чего хотел больше всего. Не обладания. Понимания. Или хотя бы попытки понять. Он сделал маленький глоток. Алкоголь обжёг горло, принеся приятную, взрослую горечь. — Часы... хорошие, — начал он неуверенно. — Точные. Спасибо. — Они просто шли своей дорогой. Как и вы. Разговор тек медленно, как алкоголь в их стаканах. Ландо, сначала сжатый и настороженный, понемногу отпускал поводья. Оскар не лез в штаны. Он не лез даже в душу с напором. Он просто... спрашивал. И слушал. И это было так ново, так непривычно, что Ландо в какой-то момент забыл, сколько нулей стоит эта тишина. Он рассказал про того парня с автосервиса. Не хвастаясь. Просто как факт: «Полез, я предупредил. Не послушал. Пришлось убедить». Он говорил о холодной ярости, которая накрыла его тогда, о страхе, который был слаще адреналина, о том, как потом оттирал чужую кровь с костяшек и думал, что, наверное, теперь его точно вышвырнут из Москвы куда подальше. Оскар слушал, не перебивая. Его лицо было серьёзным, но без осуждения. Когда Ландо закончил, он не стал комментировать поступок. Вместо этого он медленно протянул руку. Ландо замер, увидев движение. Но Оскар не пытался схватить его. Он просто взял его правую руку — ту самую, что ломала кости — и осторожно развернул ладонью вверх. Его собственные пальцы были длинными, тёплыми, и их прикосновение было неожиданно нежным. Оскар внимательно рассмотрел ладонь, тонкие, но чёткие линии, едва заметные шрамы у основания большого пальца. Потом провёл большим пальцем по костяшкам. — Крепкие руки, — произнёс он тихо, почти с восхищением. — Но... и нежные. Видно, что умеют не только ломать. И прежде чем Ландо успел что-то сказать или отдернуть руку, Оскар поднёс её к своим губам. Это не был страстный поцелуй. Это было лёгкое, почти воздушное прикосновение губами к самым выступающим костяшкам. Быстрое, но намеренное. И всё это время он смотрел Ландо прямо в глаза. В его взгляде не было похабного намёка. Было... признание. Признание силы, которая в этой руке, и уважение к ней. Ландо почувствовал, как по его руке, а потом и по всему телу пробежала волна тепла, куда более мощная, чем от виски. Он не отдернул руку. Он позволил этому жесту случиться, заворожённый его простой, неподдельной искренностью. Оскар отпустил его руку так же естественно, как и взял, и снова откинулся в кресле, сделав глоток из своего стакана. Разговор продолжился, как будто ничего не произошло. Они говорили о Москве, о том, как она меняется, о странном вкусе импортного шоколада, который Ландо попробовал впервые только здесь. И Ландо начал замечать перемену. Чем дольше длился разговор, чем больше Оскар расслаблялся, тем явственнее в его речи проступал тот самый, плавающий акцент. Не австралийский, а тот общий «неродной» оттенок, смесь чего-то чужого с русской основой. Он смягчал согласные, слегка растягивал гласные на конце фраз. Это было едва уловимо, но это было. Как будто его железный контроль над собой, над своим имиджем холодного стратега, понемногу таял в этой тёплой, интимной атмосфере пустого зала. Он переставал быть «Оскаром Сергеичем» и становился просто... Оскаром. Человеком, который тоже когда-то был чужим в этой стране и до сих пор носил в себе этот след. Это открытие потрясло Ландо сильнее, чем любой поцелуй. Он видел трещину в броне. Видел того самого мальчика, который вернулся из другой жизни и теперь строил свою империю на чужой, враждебной земле. Так же, как и он сам. И в этот момент Ландо понял, что проигрывает. Не потому что его соблазнили или купили. А потому что он сам начал видеть человека напротив. Видеть не как цель, не как угрозу, а как... такого же изгоя. И это было опаснее любой страсти. Потому что к страсти можно быть готовым. К узнаванию себя в другом — нет. Разговор достиг той тихой, насыщенной паузы, когда слова уже сказаны, а тишина говорит сама за себя. Оскар смотрел на дно своего пустого стакана, будто ища в нём ответы. Потом медленно поднял глаза на Ландо. Свет лампы отбрасывал тени на его лицо, делая его более уязвимым. — Я должен быть с вами честен, Ландо, — начал он, и его голос, всё ещё с той лёгкой, плавающей ноткой, стал ещё тише. — Вы... зацепили меня. Сильнее и глубже, чем я ожидал или рассчитывал. Это неудобно. Иррационально. Вы заставляете меня... чувствовать. А я давно не практиковался в этом. Моя жизнь строится на логике и контроле. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Я не хочу дарить вам ложных надежд. На романтику. На какую-то... светлую историю. Я не уверен, способен ли на это. Что такое любовь... я, возможно, даже не знаю. Мои родители — странный союз расчёта и страсти. Я сам... — он махнул рукой, будто отмахиваясь от собственного прошлого, — я не умею строить такие связи. И не хочу обещать того, чего не смогу дать. Он замолчал, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то вглубь себя. Потом снова перевёл его на Ландо, и в его глазах появилось что-то вроде стыда. Настоящего, не театрального. — И я... я должен извиниться. За тот вечер. В комнате. — Оскар сжал кулак на колене, сухожилия на тыльной стороне ладони выступили резче. — Я повёл себя... как животное. Которое не знает, что делать со своими руками и со своей... реакцией. Это было непрофессионально. И по отношению к вам — неуважительно. Я использовал силу, чтобы компенсировать собственную потерю контроля. И за это мне стыдно. Признание прозвучало так неожиданно и так искренне, что у Ландо перехватило дыхание. Он видел извинения от клиентов — показные, трусливые, после того как им давали отпор. Но это было другое. Это был анализ собственной слабости, признание её. От человека, который только что купил целый клуб, чтобы доказать свою силу. Ландо не знал, что сказать. Он смотрел на Оскара, на его напряжённые плечи, на лицо, с которого наконец сползла маска непогрешимости. И впервые за весь вечер, за всю эту странную, вымученную историю, он почувствовал не влечение, не вызов, а... жалость. Смешанную с острым, болезненным пониманием. — Вы... не использовали меня, — наконец произнёс он, и его собственный голос звучал хрипло. — Я сам вёл себя как последняя шлюха. Я провоцировал. Я... хотел вашей реакции. Любой. Вы просто... дали её. Более прямолинейно, чем я ожидал. Оскар покачал головой. — Это не оправдание. Я старше. Я должен был быть умнее. Держать себя в руках. А не... впиваться в вас пальцами, как дикарь. — Он вздохнул. — Я не прошу прощения, чтобы вы меня пожалели. Я просто... хочу, чтобы вы знали. Что я это осознаю. И что я не горжусь этим. Ландо медленно протянул руку через пространство между креслами. Не для поцелуя. Он просто положил свою ладонь поверх сжатого кулака Оскара. Кожа на костяшках была тёплой и напряжённой. — Руки, — тихо сказал Ландо, — они и правда могут и ломать, и... держать. Если постараться. Может, стоит попробовать... второе. Хотя бы иногда. Оскар взглянул на их руки, потом поднял глаза на Ландо. В его карих глазах бушевала буря — стыд, надежда, недоверие к самому себе и странное, робкое удивление от этого простого прикосновения. Он не ответил. Но его кулак под ладонью Ландо медленно, очень медленно разжался. И его пальцы не схватили, а просто... обвили пальцы Ландо. Словно проверяя, действительно ли они могут просто держать, а не сжимать. Это было началом. Началом чего-то нового, страшного и невероятно хрупкого. Не романтики. Не сделки. А попытки. Попытки двух одиночеств, каждое со своим багажом боли и силы, найти общий язык. На котором «присвоить» могло бы означать не «захватить», а «понять». Или хотя бы попробовать. Оскар, всё ещё чувствуя тепло чужой ладони под своей, заговорил снова. Его голос был приглушённым, но вопросы, которые он задал, резали эту тишину, как лезвие. — Скажите честно, — начал он, не отрывая взгляда от их сплетённых пальцев. — Вам не противно всё это? Эта... ситуация. То, что я здесь. То, как я себя вёл. То, что я старше, имею власть, деньги и использую их вот так... чтобы купить ваш вечер. Чтобы сидеть здесь и говорить о чувствах, которые сам не понимаю. Он поднял глаза, и в них была не защита, а уязвимость настоящего вопроса. — Мне важно, что вы думаете. Не как «клиент» или партнёр. А вы. Ландо. Мнение... «красотки», — он произнёс это слово без насмешки, с какой-то странной, почти грустной серьёзностью, — мне важно. Ландо почувствовал, как его сердце ёкнуло. Он готовился к чему угодно, но не к этой... почти детской неуверенности. Не к тому, что этот железный человек будет спрашивать его мнение. Он не ответил сразу. Потому что должен был быть честен. С ним. И с собой. — Противно? — переспросил он, обдумывая. — Нет. Непривычно — да. Страшно — ещё как. — Он посмотрел на их руки. — Когда вы покупаете целый клуб... это не вызывает отвращения. Это вызывает шок. И любопытство. А то, как вы вели себя тогда... это было грубо. Больно. Но... честно. В своей грубости. Вы не притворялись нежным, не обещали звёзд. Вы просто... сорвались. Как и я. Мы оба сорвались. Оскар слушал, не перебивая, его лицо было напряжённой маской, на которой боролись надежда и ожидание удара. — А что до того, как вы себя ведёте сейчас... — Ландо продолжил, и его голос стал тише, — сейчас вы ведёте себя как человек. Который не знает, что делать, но пытается. Это... не противно. Это... интересно. Оскар медленно кивнул, будто принимая этот вердикт. Потом задал второй вопрос, который, казалось, дался ему ещё тяжелее. Он отвел взгляд, глядя куда-то в тёмный угол зала. — А то, что я... значительно старше? На десяток лет, если не больше. Это не кажется вам... неправильным? Неестественным? Вы же... почти мальчик ещё. — Мальчик? Тот, кто ломал рёбра взрослым мужикам в двадцать? Мальчик, который сам себя сюда привёз и выжил? — Он покачал головой. — Возраст... это цифры в паспорте. У меня за спиной — своя взрослость. Жёсткая и не очень весёлая. А у тебя... — он впервые за вечер использовал «ты», и это прозвучало естественно, — у тебя своя. Другая. Но это не делает тебя моим дедом. И не делает меня твоим... питомцем. Ты мне не отец и не дядя. Ты... просто человек, который оказался старше. И у которого, кажется, своих демонов не меньше, чем у меня. Оскар снова посмотрел на него, и в его глазах что-то дрогнуло. Словно тяжёлая нота стыда или страха начала понемногу растворяться. — Вы слишком много понимаете, — тихо сказал он. — Для своих лет. — А ты слишком много думаешь о годах. Для своего ума. Наступила пауза. Но теперь она была не неловкой, а наполненной. Наполненной тем, что было сказано, и тем, что осталось невысказанным, но стало понятным. Оскар снова взглянул на их сплетённые руки, потом осторожно, как будто боясь спугнуть, разжал свои пальцы и поднял руку. Он не потянулся к Ландо, а просто провёл тыльной стороной пальцев по его щеке. Быстро, почти не касаясь. Жест был не лаской, а... проверкой. Проверкой реальности. Проверкой того, что этот вечер, этот разговор, эта уязвимость — не сон. — Спасибо, — выдохнул он. — За честность. Ландо почувствовал, как по его коже, там, где прошли пальцы Оскара, побежали мурашки. — Да не за что, — пробормотал он, опуская глаза. Потом добавил, уже почти шёпотом: — Просто... в следующий раз, если захочешь поговорить... может, не надо покупать целый клуб? Достаточно будет просто позвонить. Или прийти на выступление. Как все. Оскар почти улыбнулся. Почти. — Как все, — повторил он. — Боюсь, с этого момента для меня это уже невозможно. И в этой фразе была вся правда. Что бы ни случилось дальше, они уже перешли ту черту, за которой обычные правила переставали работать. Оскар не мог просто «прийти как все». Потому что он уже купил тишину и время. И узнал слишком много. И показал слишком много себя. А Ландо... Ландо уже не мог просто танцевать для него, как для «всех». Потому что теперь он знал, что за маской холодного стратега скрывается человек, который извиняется за свою грубость и боится, что он «противен». Их игра менялась. И теперь в ней не было победителей и проигравших. Были только двое на минном поле собственных эмоций, пытающиеся сделать следующий шаг, не подорвавшись. Оскар наклонился. Не быстро, не резко. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Он приблизил свои губы к уху Ландо так близко, что тот почувствовал на коже его дыхание — тёплое, с лёгким запахом алкоголя. Шёпот был настолько тихим, что скорее ощущался вибрацией в воздухе, чем воспринимался ухом. Слова прокрались внутрь, минуя все защитные барьеры, прямо в самое ядро. — Ты слишком красив... до головокружения. Мне стыдно в этом признаваться. Как будто я мальчишка, а не мужчина. — Пауза. Дыхание стало чуть чаще. — Твои губы... они всё время просят, чтобы их поцеловали. Каждую секунду, что я на них смотрю. Но я боюсь. Боюсь, что если я это сделаю... я разрушу то... что только-только начинает возникать между нами. Что-то хрупкое. И я не знаю, что это, но я не хочу это спугнуть первым же неверным движением. Оскар отодвинулся так же медленно, как и наклонился. Его лицо было серьёзным, почти суровым, но в глазах бушевала настоящая буря — смесь желания, страха и той самой, неподдельной уязвимости, которую он только что обнажил. Ландо замер. Слова обожгли его изнутри, оставив после себя странную смесь торжества и нежности. «Слишком красив... до головокружения». Никто никогда не говорил ему такого. Говорили «горячий», «сексуальный», «обалденный». Но не это. Не это почти болезненное признание в том, что его красота — не объект желания, а сила, которая выбивает почву из-под ног. И этот страх... страх разрушить хрупкое начало чего-то настоящего. Это был не страх слабака. Это был страх созидателя. Человека, который привык всё ломать и строить заново по своим чертежам, но тут столкнулся с чем-то, что нельзя построить по плану. Чем-то, что могло вырасти только само, если его не затоптать. Ландо медленно повернул голову, встретившись с его взглядом. Его собственные губы были слегка приоткрыты от шока и... чего-то ещё. Оскар был прав. Они просили. Просили узнать, каковы на вкус те губы, что только что прошептали ему такие невероятные слова. — А если... — начал Ландо, и его голос дрогнул, — если это «что-то» как раз и должно начинаться с... неверного движения? Может, это и есть проверка? Чтобы увидеть, разобьётся оно или... выдержит? Он не потянулся к нему. Он просто позволил вопросу повиснуть в воздухе между ними. Предложение. Риск. Ответственность теперь была на Оскаре. Он, купивший тишину и время, должен был решить, как этим временем распорядиться. Продолжить строить хрупкий мост из слов? Или рискнуть сделать шаг, который мог обрушить всё в одно мгновение, но мог и привести на другую сторону — ту, где слова уже не были бы нужны. И Ландо, глядя в его наполненные борьбой глаза, понял, что за всю эту странную игру он действительно чего-то хочет. Не выиграть. Не доказать. А узнать. Что будет, если этот железный человек, наконец, перестанет бояться и сделает то «неверное движение». И выдержит ли он, Ландо, то, что последует за этим. Или его собственная, тщательно выстроенная крепость одиночества рухнет под тяжестью одного-единственного, долгожданного поцелуя. Оскар не ответил сразу. Он просто продолжал смотреть на Ландо, и в его глазах шла та самая, беззвучная битва. Долгие секунды, которые растягивались в вечность. Потом, не отрывая взгляда, он поднял руку. Не для жеста ласки, а для жеста власти — чёткого, отточенного движения, которое видел только один человек. В тёмном проёме двери, ведущей в служебные помещения, замерла массивная тень Макса. Он стоял там всё это время, неподвижный и невидимый, как часть интерьера. Увидев жест Оскара — короткий взмах двумя пальцами от виска в сторону выхода, — он лишь кивнул, почти незаметно, и растворился в темноте, не издав ни звука. Затем Оскар повернул голову к стойке бара. Его взгляд встретился с напряжённым, настороженным взглядом Даниила Квята, который неотрывно следил за ними из своего укрытия. Оскар не стал махать рукой. Он просто посмотрел. Взглядом. Взглядом хозяина, который мягко, но недвусмысленно даёт понять: «Ты здесь больше не нужен. Уйди». Квят замер. На его лице боролись нежелание оставлять Ландо одного и понимание того, что этот приказ — часть сделки. Часть той чудовищной суммы, что заплатили за этот вечер. Он бросил быстрый, вопросительный взгляд на Ландо. Ландо, всё ещё чувствуя жар от того шёпота и видя решимость в глазах Оскара, медленно, почти невесомо, кивнул Квяту. «Всё в порядке. Уходи». Это был его выбор. Его согласие. Не на поцелуй, но на то, чтобы остаться наедине. Без свидетелей. Без друзей. Без охраны. Только они двое в этой огромной, пустой, купленной вселенной. Квят задержался на секунду дольше, чем нужно, потом резко развернулся и скрылся в подсобке. Через мгновение послышался звук открывающейся и закрывающейся дальней двери, ведущей во двор. Теперь они были одни. По-настоящему. Тишина, которая опустилась на зал после этого, была уже другой. Более интимной. Более опасной. В ней не было даже призрачного присутствия других людей. Оскар снова посмотрел на Ландо. Теперь в его взгляде не было борьбы. Была ясность. И решимость. Он откинулся в кресле, но это не было позой расслабления. Это была поза человека, сбросившего последние оковы условностей и наблюдателей. — Теперь, — сказал он тихо, и его голос в абсолютной тишине звучал глубже, звучнее, — здесь больше никого нет. Только я. И ты. И твои губы, которые всё ещё задают тот же вопрос. И мой страх, который никуда не делся. Но теперь... по крайней мере, некому будет осуждать или мешать, если этот страх окажется сильнее. Или слабее. Он не двигался, приглашая Ландо не жестом, а самой этой созданной им пустотой, этой безжалостной интимностью, сделать следующий шаг. Или не делать. Выбор, как и обещалось, теперь был полностью за ним. Но цена этого выбора возросла в тысячу раз. Потому что теперь отказаться или согласиться означало не просто ответить на намёк. Это означало ответить человеку, который ради этого момента выкупил целый мир и выгнал из него всех, кроме них двоих. Оскар медленно, как бы преодолевая гравитацию, поднялся со своего кресла. Звук его движений — лёгкий скрип кожи, шорох ткани — был невероятно громким в тишине. Он сделал шаг вперёд, остановившись прямо перед Ландо, так близко, что колени его брюк коснулись «Красотки». Он не тянул его к себе. Не нависал. Он просто опустился на одно колено. Плавно, почти благоговейно, выравнивая их лица. Теперь они были на одном уровне. Оскар не возвышался, не доминировал физически. Он предлагал. Равное положение. Равную возможность отшатнуться. Ландо замер, глядя в карие, теперь абсолютно прозрачные от чего-то похожего на благоговейный ужас, глаза. Он видел, как взгляд Оскара скользит по его лицу, задерживается на губах, потом возвращается к глазам, ища последнее подтверждение, последний шанс сказать «нет». Но «нет» не прозвучало. Ландо лишь чуть приоткрыл губы, делая едва заметный вдох, и его ресницы дрогнули. И тогда Оскар закрыл последний сантиметр. Первое прикосновение было не поцелуем. Оно было исследованием. Сухими, тёплыми губами он коснулся уголка рта Ландо. Легко, почти неуверенно. Как будто проверяя, не исчезнет ли мираж от прикосновения. Потом сместился на полсантиметра, коснувшись центра верхней губы. Ещё одно прикосновение, уже чуть увереннее, на нижней губе. Это было мучительно медленно. Каждое микроскопическое движение было выверено, осознанно, наполнено таким напряжённым ожиданием, что у Ландо перехватило дыхание. Он чувствовал тонкую дрожь в губах Оскара, ту самую, что выдавала его титаническое усилие сдержать грубый, животный порыв и заменить его на это почтительное, трепетное изучение. И только после этого, когда оба поняли, что мир не рухнул, а только что начался заново, Оскар наконец сложил губы в настоящий, полноценный, но всё ещё нежный поцелуй. Он не был страстным или властным. Он был... признательным. Как благодарность. Как печать на негласном договоре. Как первое, робкое слово на новом, общем для них языке. Оскар отстранился первым, всего на сантиметр, чтобы снова посмотреть в глаза Ландо. Его собственные губы были слегка влажными, дыхание чуть сбилось. В его взгляде не было триумфа. Было изумление. И вопрос. Всего один, безмолвный вопрос: «И что теперь?» А Ландо, с губами, которые всё ещё горели от этого странного, почтительного, бесконечно интимного прикосновения, не мог найти ответ. Потому что ответа ещё не существовало. Существовало только это «теперь». Тишина, пустой зал, и два человека, стоящих на колыбели чего-то, что не имело ни названия, ни правил, ни гарантий. Кроме одной: назад пути уже не было. Ландо не ответил словами. Он ответил движением. Его рука, до сих пор лежавшая на подлокотнике, медленно поднялась. Пальцы, сильные и чуткие от танца, коснулись линии челюсти Оскара, скользнули по скуле, остановились у виска, затягивая его обратно. Он сам закрыл этот сантиметр расстояния. Этот поцелуй был уже не исследованием. Он был согласием. Губы Ландо встретили губы Оскара уверенно, без колебаний. Они были мягкими, но не пассивными. Они отвечали. И в этом ответе было обещание и вызов одновременно: «Я здесь. Я не сломаюсь. Покажи, что у тебя есть». Оскар, почувствовав эту отдачу, будто получил разрешение. Его собственное тело, до сих пор зажатое в узду контроля, наконец расслабилось. Он поднял вторую руку, прикоснулся ладонью к щеке Ландо, и его поцелуй углубился. Стал более уверенным, более насыщенным. Он не был грубым, не был захватническим. Он был... утверждающим. Он говорил на языке вкуса, тепла, общего дыхания. Говорил то, что нельзя было выразить словами: «Ты реален. Это происходит. И это то, чего я хотел, боялся и жаждал». Поцелуй длился не секунды — вечность, измеряемую ударами их сердец. Ландо ответил, слегка приоткрыв рот, и Оскар принял приглашение. Граница стёрлась. Исчезли «красотка» и «хищник», «покупатель» и «товар». Остались только двое мужчин в пустом зале, открывающие друг в друге неизведанные территории. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись. Дыхание было общим, горячим, спутанным. Оскар не отодвигался. Его пальцы все ещё касались кожи Ландо, как будто боялись, что тот исчезнет. — Вот и всё, — прошептал Оскар, его голос был низким, хриплым от эмоций. — Первое неверное движение. Ландо улыбнулся, его губы, покрасневшие от поцелуя, растянулись в той самой, настоящей, не сценической улыбке. — И ничего не разбилось, — ответил он так же тихо. — Пока что. Их взгляды встретились, и в них была не победа, а облегчение. И понимание. Хрупкий мост выдержал первый вес. Теперь им предстояло решить, куда по нему идти. Но это было уже завтра. А сейчас... сейчас была только эта близость, этот вкус друг друга на губах и осознание, что игра, наконец, перестала быть игрой. Она стала чем-то настоящим. Опасным, неизведанным, но настоящим. Ландо, всё ещё чувствуя жар поцелуя на губах, его дыхание всё ещё было сбитым, но в голове пронеслась заботливая, почти нелепая мысль. Его пальцы, лежавшие на щеке Оскара, мягко провели по коже к его виску, а потом опустились, коснувшись его плеча. — Колени, — прошептал он, и в его голосе прозвучал тот самый, лёгкий белорусский акцент, которую он уже не пытался скрывать. — У тебя же колени на полу. Сядь. Оскар, чьи глаза всё ещё были затуманены, послушно, как во сне, позволил Ландо слегка подтолкнуть его к креслу. Он опустился в него, и его поза потеряла всякую официальность. Он сидел, откинувшись на спинку, его взгляд не отрывался от Ландо, стоявшего перед ним. А Ландо не стал садиться в своё кресло. Он сделал шаг вперёд, поставил ноги по обе стороны от колен Оскара, и медленно, не скрывая намерения, опустился ему на колени. Не как тогда, в той комнате — с вызовом и фальшивой сладостью. А с простой, интимной естественностью. Его джинсы мягко скользнули по ткани брюк Оскара, их тела соприкоснулись вновь, но теперь без барьеров из столиков и ролей. Оскар ахнул от неожиданности, его руки инстинктивно обхватили Ландо за талию, чтобы удержать равновесие, но хватка была не железной, а... принимающей. Он ощутил всю лёгкость и в то же время плотность этого тела, почувствовал тепло, идущее через ткань. Это было не «сидение на коленях клиента». Это было «нахождение в объятиях». Ландо устроился поудобнее, положив руки на плечи Оскара. Их лица снова оказались на одном уровне, на расстоянии вздоха. — Так лучше, — сказал Ландо просто, глядя ему прямо в глаза. — И тебе не холодно, и мне... удобно. В его словах не было кокетства. Была простая констатация факта. И в этой простоте было больше близости, чем во всех предыдущих провокациях. Оскар смотрел на него, и его глаза, теперь были тёмными, почти чёрными от целой бури чувств — удивления, нежности, всепоглощающего желания и того самого страха, что хрупкое начало вот-вот рухнет. Но он не отталкивал. Его руки на талии Ландо не сжимались, а просто лежали, ощущая каждый вдох и выдох. Тишина была густой и сладкой, как мёд. Ландо сидел на коленях у Оскара, и их дыхание понемногу синхронизировалось. Ландо слегка наклонился, его нос почти коснулся носа Оскара. — Что, — прошептал он, и его губы скользнули по уголку рта Оскара в лёгком, дразнящем движении, — уже не так хочешь целовать эти губы? Покупатель мой? Он произнёс это с лёгкой, игривой насмешкой, но в его глазах не было цинизма. Была проверка. И вызов. И предложение продолжить. Оскар не ответил сразу. Его руки на талии Ландо чуть сжались, но не для того чтобы удержать, а скорее — чтобы ощутить реальность. Он смотрел на эти губы, такие близкие, такие знакомые уже и такие бесконечно желанные. — Хочу, — выдохнул он, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемой интенсивности. — Больше, чем рационально. Вы... — он запнулся, и в его глазах промелькнула тень привычной ему дистанции, попытка вернуться к безопасному «вы», но она тут же растаяла под тяжестью момента. — Ты... сводишь меня с ума, Ландо. И я даже не пытаюсь больше этому сопротивляться. И он сам закрыл оставшееся расстояние. На этот раз поцелуй не был ни исследованием, ни благоговейным прикосновением. Он был голодным. Он был ответом на месяцы наблюдений, на недели томления, на страх и желание, которые клокотали в нём. Его руки двинулись вверх, одна запуталась в вьющихся волосах Ландо, притягивая его ближе, другая прижимала его к себе за спину. Ландо ответил с такой же силой. Его собственные руки обвились вокруг шеи Оскара, пальцы впились в волосы у его затылка. Поцелуй стал глубже, влажнее, откровеннее. В нём не было места театральности или игре. Была только плоть, тепло и обоюдное, неистовое признание в том, что сопротивление бесполезно. Они целовались так, будто пытались наверстать всё потерянное время, всё невысказанное, всё нерешённое. Воздух стал горячим и густым. Ландо слегка поёрзал на коленях у Оскара, пытаясь найти ещё более тесный контакт, и почувствовал, как тот отвечает ему тем же, с тихим, сдавленным стоном, который прозвучал прямо в его рот. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, их лбы снова соприкоснулись. Губы были покрасневшими, влажными, дыхание — тяжёлым и общим. — Видишь, — прошептал Ландо, его собственный голос дрожал, — не обязательно покупать целый клуб. Можно просто... позволить себе захотеть. Оскар прикрыл глаза, его пальцы всё ещё перебирали волосы Ландо. — С тобой... «просто» ничего не бывает, — выдохнул он. — Ты... усложняешь всё. И делаешь это... невыносимо прекрасно. И снова они слились в поцелуе, уже не думая о том, кто на «ты», а кто на «вы», кто покупатель, а кто «красотка». Были только они. Поцелуй был горячим, глубоким, почти утопическим. Они дышали друг другом, теряя границы. И в этом кипящем котле близости у Ландо созрела маленькая, острая, дерзкая мысль. Идея проверить прочность этой новой, хрупкой реальности. Не словом. Действием. Когда Оскар снова углубил поцелуй, Ландо ответил ему, но в самый пик, когда их губы были максимально прижаты, он сделал крошечное, контролируемое движение. Он зацепил нижнюю губу Оскара между своих зубов. Не укусил. Не причинил боли. Зацепил. С лёгким, ощутимым давлением. И тут же отпустил, скользнув языком по тому месту, как будто извиняясь и утверждая одновременно. Оскар вздрогнул всем телом. Его руки на талии и в волосах Ландо на мгновение замерли. Он оторвался на сантиметр, его глаза широко распахнулись, в них мелькнул шок, а потом — вспышка чего-то дикого, первобытного, что он так тщательно пытался скрыть под слоями контроля. Это был не гнев. Это было признание игры на новом уровне. Игра, в которой Ландо тоже устанавливал правила. — Что это было? — выдохнул Оскар, его губы, слегка затронутые, казались ещё более чувственными. — Напоминание, — прошептал Ландо, его глаза блестели опасным, хищным блеском, тем самым, что видели зрители со сцены, но теперь направленным только на одного человека. — Что я не только красивый. Я ещё и... с характером. И что твои губы теперь могут помнить не только мои. Но и мои зубы. — Опасная игра, — сказал он тихо, и его голос приобрёл новый, бархатисто-тёмный оттенок. — А какая игра с тобой может быть неопасной? — парировал Ландо, снова приближаясь, но теперь уже не для поцелуя, а чтобы прошептать прямо в его губы: — Я же не просто так ребро тому уёбку сломал. Я знаю, как кусаться. И знаю, когда. Ландо взял инициативу, его язык был настойчивым, его руки держали Оскара за шею, не давая отстраниться. Он не кусал снова. Он просто демонстрировал, что может. Что он — не пассивный объект желания, а активный участник. Со своими условиями. И своими маленькими, острыми сюрпризами. Оскар отдался этому поцелую, и в его ответе было восхищение. Восхищение силой, которая пряталась за этой красотой. Он отвечал с той же интенсивностью, но теперь между ними возникло новое, электрическое понимание: их связь не будет лёгкой. Она будет борьбой. Борьбой двух сильных характеров, двух желаний, двух видов власти — денежной и физической. И этот первый, лёгкий укус был лишь прелюдией к тому, что могло последовать. Когда они снова разъединились, на губе Оскара остался едва заметный, влажный след. Ландо провёл по нему большим пальцем, смотря Оскару прямо в глаза. — Пометил, — сказал он с лёгкой, язвительной усмешкой, но в его глазах горело что-то серьёзное, почти нежное. — Чтобы не забыл, чьи это губы целовал. Оскар схватил его за запястье, не больно, но твёрдо. Его глаза сузились. — Не волнуйся, — прошептал он. — Я не собираюсь забывать. Ни одну деталь. Голодный, влажный поцелуй постепенно сместился. Оскар оторвался от губ Ландо, и его губы, горячие и неутомимые, поползли вниз по линии его челюсти к чувствительной коже шеи. Он прижался к ней губами, вдыхая запах его кожи, смешанный с лёгким ароматом мыла и чего-то своего, неуловимого. Его дыхание стало горячим и неровным. Каждый нерв в его теле требовал оставить метку. Затянуть эту медную, гладкую кожу между зубов, оставить тёмный, однозначный знак принадлежности. Оставить засос, который будет напоминать им обоим об этом вечере ещё несколько дней. Инстинкт был диким, первобытным — пометить свою территорию, свою добычу. Но его разум, этот вечный надзиратель, вцепился в него. Он оторвался на сантиметр, его губы всё ещё парили над кожей Ландо, чувствуя пульсацию крови под ней. — Можно? — выдохнул он, и его голос был хриплым от сдерживаемого желания. — Я хочу... оставить след. Но ты же... обычно выступаешь с открытой шеей. Ландо замер. Волна жара от прикосновений Оскара и от этого прямого, животного вопроса прокатилась по нему. Он хотел этого. Хотел, чтобы на его коже осталась память. Чтобы завтра, смотря в зеркало, он видел не просто себя, а последствия этого безумного вечера. Но... — Я... хочу, — признался он тихо, и его голос дрогнул. — Но я боюсь. Если увидят... Начнут думать, что и им можно. Начнут лезть. Спрашивать. Это... привлечёт ненужное внимание. Его страх был не надуманным. Это был страх профессионала, который годами выстраивал неприступную дистанцию. Следы страсти на его теле были бы как знак «открыто» для всех тех, кто считал его своей потенциальной собственностью. Оскар слушал, его дыхание всё ещё было тяжёлым. Он понимал. Понимал слишком хорошо. Но желание было сильнее. Сильнее логики, сильнее осторожности. И его ум, привыкший обходить препятствия, мгновенно нашёл решение. — Тогда... — начал он, его губы снова коснулись кожи Ландо, на этот раз в почтительном, обетном поцелуе, чуть ниже уха. — Я оплачу владельцу клуба... чтобы ты выступал в чём-то с закрытой шеей. Свитер с высоким воротником. Рубашка. Что угодно. На неделю. На две. На сколько потребуется, пока... следы не сойдут. Он отодвинулся, чтобы посмотреть в глаза Ландо. В его взгляде не было торга. Было предложение. Деловое, чёткое, но насквозь пропитанное страстью. — Я куплю тебе целый гардероб, если нужно. Я оплачу все «убытки» от смены имиджа. Только скажи «да». Позволь мне... оставить это напоминание. Только для нас. Ландо смотрел на него, и в его груди что-то сжалось. Это было безумием. Платить за право оставить синяк на его коже. Но в этом безумии была такая отчаянная, такая невероятная искренность, что все его защитные барьеры рухнули. Оскар не просто хотел пометить его. Он хотел защитить его от последствий этого. Взять на себя всю ответственность, как и всегда. Ландо медленно кивнул. Он не мог говорить. Он просто наклонил голову, подставляя шею, давая молчаливое согласие. И закрыл глаза. Оскар издал низкий, сдавленный звук — смесь торжества и благодарности. И снова приник к его шее. Но теперь его прикосновения были уже не просто голодными. Они были осознанными. Он не стал кусать грубо. Он начал с нежных, влажных поцелуев, которые постепенно становились всё более интенсивными. Он затягивал кожу между губ, оставляя сначала лишь розовый след, потом — более тёмный. Он был осторожен, но настойчив. Каждый его вдох, каждый стон, который он подавлял, был посвящён этому моменту, этой коже, этому человеку, который доверил ему такую интимную власть. Ландо вздрогнул, когда почувствовал лёгкую, приятно-острую боль и тепло, расползающееся по коже. Его пальцы впились в плечи Оскара. Это не было больно. Это было... признанием. Физическим контрактом, подписанным на его же плоти. Он чувствовал, как на его шее рождается тайна, которая будет принадлежать только им двоим. И Оскар, как обещал, уже думал о том, как эту тайну охранять. Оскар создавал свою метку. Не как хозяин на вещи. А как человек, который наконец-то позволил себе чувствовать и нашёл способ выразить эти чувства так, чтобы они остались. Даже если для этого пришлось купить целый гардероб и договориться о смене сценического образа. Потому что с Ландо, как он и сказал, «просто» ничего не бывало. Приятная, острая боль от затяжек на шее смешивалась с волнами тепла, и Ландо не мог сдержать тихий стон. Он вырвался из его горла низкий, хриплый, абсолютно искренний. Это подстегнуло Оскара, его губы стали ещё настойчивее, а руки скользнули под футболку Ландо, касаясь горячей кожи спины. — Ох... Сергеевич, — прошептал Ландо, его голос дрожал от ощущений, но в нём зазвучала знакомая, язвительная нотка. — Аккуратней там... а то ведь весь вечер готовится потом, красится... — он вздохнул, когда Оскар нашёл особенно чувствительное место у основания шеи. — ...чтоб твои... синяки скрывать. Оскар оторвался на секунду, его губы блестели влагой, глаза горели тёмным огнём. — Молчи, — пробормотал он, но в его голосе не было приказа. Было наслаждение. Он снова приник к его коже, целуя и затягивая уже ниже, к ключице. — А то что? — Ландо выгнулся, подставляя шею ещё больше, его пальцы впились в волосы Оскара. — Засунешь мне в рот что-нибудь, чтобы я заткнулся? Ну давай, покажи, чем ты там... расплачиваешься обычно... Это была чистой воды похабщина. Провокация. Но сейчас она звучала не как оружие, а как часть игры, как обоюдный, грязный флирт. Оскар улыбнулся прямо в его кожу, смесь смеха и одобрения. Он поймал его губы в очередной, жадный поцелуй, словно пытаясь заглушить эти слова, впитать их в себя. — Твой красивый ротик... слишком много говорит, — прошептал он, отрываясь, его дыхание смешалось с дыханием Ландо. — Может, его чем-нибудь занять? Ландо рассмеялся, коротко и звонко. Его глаза блестели вызовом. — А ты — заткни, Сергеевич. Ртом. Или чем там ещё собрался. Только болтаешь... — он снова застонал, когда Оскар с силой прижал его к себе, и между их телами не осталось ни малейшего зазора. — ...а делаешь... ой... делаешь хорошо... вот так... да... Он нарочно говорил громче, похабнее, опускаясь до уровня дешёвого стриптиз-клуба. «Сильнее», «не там», «ах да, вот тут», «ой, а это что у тебя такое твёрдое упирается». Каждое слово было иглой, проверкой границ. Сможет ли этот аристократ, этот стратег, вынести такой примитивный, грубый язык? Или он отшатнется, вспомнив о своём статусе? Но Оскар не отшатнулся. Он впитывал. Каждую пошлость он ловил ртом, целуя Ландо в ответ так яростно, что у того перехватывало дыхание. Его руки, до сих пор относительно сдержанные, стали смелее. Одна ладонь скользнула вниз по спине, к пояснице, прижимая Ландо ещё плотнее к своему возбуждению, которое уже невозможно было скрыть. Другая зарылась в его волосах, контролируя угол поцелуя. — Говори ещё, — хрипел Оскар между поцелуями, и в его голосе уже не было ни намёка на холодность. Он был хриплым, грубым, полным той самой животной страсти, которую он так долго подавлял. — Люблю твой голос... когда он так... грязно шепчет... Люблю, когда ты... просишь... Он сам начал говорить, его слова, обычно такие выверенные, теперь были обрывистыми, наполненными неприкрытым желанием. «Такой... упругий...», «Чувствуешь, как я тебя хочу?», «Всю ночь буду помнить, как ты стонешь». Ландо, оглушённый и этой речью, и прикосновениями, понял, что выиграл и проиграл одновременно. Он хотел спровоцировать, вывести Оскара из себя, заставить его потерять контроль. И он добился своего. Оскар потерял контроль. Но не отшатнулся. Он нырнул в эту пошлость с головой, сделал её частью их диалога, их игры. И оказалось, что под маской холодного аристократа скрывается мужчина с очень чёткими, очень земными желаниями и готовностью о них говорить. На самом грязном, самом прямом языке. И Ландо, захлёбываясь в поцелуях, в прикосновениях, в потоке непристойностей, которые они теперь обменивались, понял, что это — самая честная коммуникация из всех, что у него были за последние годы. Без масок. Без правил. Только желание, выплеснутое наружу в словах и прикосновениях. И он, к своему ужасу и восторгу, обнаружил, что ему это нравится. Очень. Дыхание спуталось в один горячий клубок. Оскар только что прошептал что-то на ухо Ландо, настолько откровенное, что у того по спине пробежали мурашки. И Ландо, захлёбываясь смехом и возбуждением, выпалил в ответ, почти крича ему прямо в ухо: — Да заткнись ты уже и въеби мне наконец, а не придуривайся! Что, в Австралии только овец трахать учили?! Время остановилось. Оскар буквально отпрянул. Не оттолкнул Ландо, но отстранился настолько, чтобы увидеть его лицо. Его собственное выражение было смесью абсолютного шока, дикого, неконтролируемого возбуждения (что было очевидно по тому, как напряглось всё его тело) и... чего-то вроде гневного восхищения. — Кто... — его голос прозвучал хрипло, почти не своим. Он сглотнул. — Кто тебя... такой похабщине научил, а? — Вопрос не был осуждением. Он был смесью изумления и плохо скрываемого желания услышать ещё. Он не дал Ландо ответить. Его руки снова сжали его бока, но теперь это было не объятие, а почти что встряска. — Такие красивые губы... а несут такую... — он не нашёл слова, только покачал головой, и в его глазах вспыхнула опасная искра. — Я по ним скоро... надаю. Чтобы знала твоя красота, как правильно просить. Угроза была пустой, и они оба это знали. Но она зажгла новый огонь. Ландо ухмыльнулся, его глаза блестели победно. Он добился своего. Он пробил броню. — А что, — начал он, его голос стал томным, соблазняющим, но слова были откровеннее, чем когда-либо. Он придвинулся так близко, что их губы почти соприкасались. — Ты бы мог... взять меня вот так, на этом самом столе. Отшвырнуть всё со стола. Посадить меня сверху... или положить на спину. И начать... входить. Медленно. Чтобы я чувствовал каждый сантиметр. Чтобы видел, как у тебя глаза темнеют, когда ты входишь в меня глубже. Чтобы слышал, как ты... сдерживаешь стон. А потом... начать двигаться. Сначала нежно, а потом... быстрее. Жёстче. Пока я не перестану нести эту свою похабщину и не начну просто... кричать твоё имя. Оскар. — Он произнёс его имя нарочито медленно, смакуя. — Вот как ты мог бы меня. Если бы перестал бояться. Оскар слушал, заворожённый. Его дыхание стало совсем рваным, лицо покрылось лёгким румянцем. Этот откровенный, грязный сценарий, описанный таким голосом и такими губами, был сильнее любого физического прикосновения. Он видел это. Чувствовал это. И хотел этого до боли. — Ты... — он выдохнул, и в его голосе не осталось ничего, кроме чистого, неподдельного желания, — ты... чёртов искуситель. И циник. И... — он не договорил, просто схватил Ландо за затылок и втянул в поцелуй, который был уже не просто поцелуем, а обещанием. Обещанием того, что всё, что только что было сказано, рано или поздно станет реальностью. И что когда это случится, уже не будет ни денег, ни клубов, ни стратегий. Будут только они. И этот стон, который он сейчас подавлял, и этот крик своего имени, который он так отчаянно хотел услышать. Оскар разорвал поцелуй, но не отстранился. Их лбы соприкасались, дыхание смешивалось, горячее и прерывистое. Он смотрел в глаза Ландо, и в его взгляде бушевала буря, но теперь к желанию примешалась твёрдая, неумолимая решимость. — Ландо, — выдохнул он, и его голос был низким, серьёзным, лишённым всякой игры. — Я... расстрою тебя, моя красотка. Но трахать тебя... здесь... я не собираюсь. Ландо замер. Его собственное возбуждение, разогретое до предела и его же словами, и прикосновениями, и этим поцелуем, наткнулось на ледяную стену. Его лицо исказилось от непонимания и мгновенной, детской обиды. Он отшатнулся, попытался вырваться из объятий, но Оскар держал его крепко. — Что? — вырвалось у Ландо, и в его голосе зазвенела оскорблённая нота. — Всего минуту назад ты... а теперь что? Передумал? Надоело? Игра закончена? — Нет, — резко парировал Оскар. Его руки на талии сжались, не давая уйти. — Игра только начинается. И именно поэтому — не здесь. — Он обвёл взглядом пустой, пахнущий пылью и старой роскошью зал. — В этом клубе... иметь тебя я точно не стану. Ландо перестал вырываться, но его взгляд был полон вызова и недоумения. — Почему? Ты же его купил! Ты всё оплатил! Здесь никого нет! — Именно поэтому, — сказал Оскар, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, расчётливый огонь стратега, который на секунду был потушен страстью. — Потому что это место... оно для спектаклей. Для продажи иллюзий. Для того, чтобы тебя покупали, смотрели, желали. — Он притянул Ландо ближе, так что их губы снова оказались в сантиметре друг от друга. — Я не хочу быть ещё одним покупателем в длинной очереди. Даже если я заплатил за всю очередь. Я не хочу быть частью этого... цирка. Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. — Когда я буду тебя иметь, Ландо, это будет не здесь. Не на сцене. Не в подсобке. Не в оплаченной комнате. Это будет в месте, где ты будешь принадлежать только себе. И только мне. Где не будет пахнуть дешёвым парфюмом и чужими похотливыми взглядами. Где ты не будешь «красоткой с Барселоны». Ты будешь просто... Ландо. И я буду просто Оскаром. Без титулов, без денег между нами в эту секунду. Без этой... грязи. Ландо слушал, и его обида понемногу начала таять, сменяясь чем-то более сложным — изумлением, страхом и странной, щемящей нежностью. Оскар отказывался от легкой, доступной, оплаченной победы. Он хотел большего. Он хотел... чистоты. В их грязной, запутанной истории. — Ты... конченый романтик, — пробормотал Ландо, но уже без злости. Его тело обмякло в объятиях Оскара. — Нет, — Оскар прикоснулся губами к его виску. — Я — практик. И я знаю, что если мы сделаем это здесь... это навсегда останется частью этого места. Частью твоей работы. Я не хочу этого. Я хочу, чтобы первый раз (если он будет) принадлежал только нам. А не этим стенам. Он отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. Его выражение было непреклонным. — Так что да, моя красотка. Я завёз тебя, довёл до белого каления похабными разговорами... и сейчас остановлюсь. Потому что то, что между нами (если оно есть), стоит больше, чем сиюминутная разрядка в купленном борделе. И я собираюсь относиться к этому соответственно. Ландо смотрел на него, и в его глазах появилось что-то вроде уважения. Безумного, с оттенком бешенства (потому что тело-то требовало продолжения!), но уважения. Оскар снова всех переиграл. Даже его. Он купил клуб не для того, чтобы трахнуть его здесь. А для того, чтобы доказать, что не станет. Чтобы поднять ставки до небес. Чтобы превратить их возможную близость из дешёвого секса в нечто исключительное. В событие. — Ты сволочь, — тихо сказал Ландо, но улыбка, дрогнувшая на его губах, была искренней. — Довёл и бросил. — Не бросил, — поправил Оскар, его губы снова скользнули по шее Ландо, но теперь это были просто нежные, почтительные поцелуи. — Отложил. На более подходящее время и место. А пока... — он вздохнул, и в его голосе снова проскользнула та самая, знакомая усталость и решимость, — пока я буду наслаждаться тем, что ты у меня на коленях, и тем, что никто не посмеет сейчас войти и помешать. И тем, что твоя шея уже вся в моих метках. И тем, что ты хочешь меня так же сильно, как и я тебя. Но не получишь. Пока. Это была пытка. Самая изощрённая. И самая честная. И Ландо, сидя на его коленях с губами, покрасневшими от поцелуев, и шеей, украшенной обещаниями, которые нельзя было выполнить сейчас, понял, что попал в ловушку, из которой не хотел вырываться. Потому что правила этой ловушки писал не «Бригадир» и не владелец клуба. Их писал Оскар Пиастри. Человек, который оказался достаточно умен, чтобы купить всё, и достаточно мудр, чтобы не воспользоваться этим купленным «всем» самым очевидным способом. Ландо сидел на коленях у Оскара, всё его тело горело от неудовлетворённого желания, которое лишь подогревалось этими нежными, почтительными поцелуями в шею. Он чувствовал твёрдое напряжение Оскара под собой, слышал его прерывистое дыхание. И эта сознательная остановка, эта демонстрация силы воли, сводила его с ума ещё больше, чем любая грубость. Он откинул голову, чтобы посмотреть Оскару прямо в глаза. Его собственные глаза были тёмными, влажными, полными вызова и наигранного (или не очень) недоверия. — Неужто, — начал он, и его голос был низким, хриплым, — Оскар Сергеевич такой... принципиальный, что и сам кончить не хочет? И мне... помочь? — Он слегка поёрзал на коленях, создавая целенаправленное трение. — Я ж вижу, как тебе... нелегко. И мне, между прочим, тоже. Ты ж не из тех, кто мучает свою... красотку? Оскар зажмурился на секунду, сдерживая стон. Его руки на талии Ландо сжались сильнее. — Хочу, — выдохнул он сквозь зубы, и в этом слове была вся правда его физического состояния. — Боже, как хочу. И помочь тебе... хочу до потери пульса. Но... — Но что? — Ландо наклонился, его губы почти коснулись уха Оскара. — Боишься, что не сдержишься и всё-таки трахнешь меня здесь, на этом проклятом столе, несмотря на все свои благородные речи? — Боюсь, — честно признался Оскар, и его голос дрогнул. — Боюсь, что если я сейчас дотронусь до тебя... по-настоящему... то никакая сила воли не остановит меня. А я... я не хочу, чтобы наш первый раз был продиктован животным голодом в этом... публичном доме. Я хочу, чтобы он был... выбран. Осознанно. В безопасном месте. Где я смогу сосредоточиться на тебе, а не на том, что за дверью может стоять твой друг или мой телохранитель. Он открыл глаза. В них была не просто страсть. Была агония выбора. И твёрдая решимость этот выбор сделать. — Так что да, — продолжил он, его пальцы впились в ткань футболки Ландо на спине. — Я буду мучить. И себя, и тебя. Потому что то, что может быть между нами... оно стоит этой пытки. Оно стоит того, чтобы подождать. Чтобы убедиться, что это не просто вспышка в купленном зале. Что это... настоящее. Ландо слушал, и его собственное возбуждение, смешанное с досадой, начало понемногу трансформироваться. В нём просыпалось то же самое, странное, щемящее чувство, что и раньше — уважение, смешанное с нежностью. Этот человек был безумен. Он тратил состояние, чтобы купить возможность быть с ним, а теперь отказывался от немедленной награды из-за каких-то... принципов. Из-за желания чего-то «настоящего». — Ты ненормальный, — прошептал Ландо, но уже без злости. Он прижался лбом к плечу Оскара. — Конченый. Я тебя ненавижу. — Знаю, — тихо ответил Оскар, его губы коснулись макушки Ландо. — И я себя тоже. Но это не меняет решения. Они сидели так ещё несколько минут в тяжёлом, наэлектризованном молчании. Желание не уходило. Оно висело в воздухе, густое и требовательное. Но теперь между ними было ещё и это новое, хрупкое понимание. Что для Оскара это было не просто обладание. Это было что-то большее. И он был готов страдать сейчас, чтобы получить это «большее» потом. — Ладно, — наконец выдохнул Ландо, поднимая голову. В его глазах всё ещё горел огонь, но теперь в нём был и вызов нового рода. — Жди. Но имей в виду... когда это твоё «правильное время и место» наступит... я с тебя спрошу за всё. За каждый стон, который ты сегодня подавил. За каждое моё... неудовлетворённое ожидание. Ты у меня, Пиастров, в долгу. И я коллекционирую долги. — Угрозы принимаю. И с нетерпением жду дня расплаты. Он ещё раз, с невероятным усилием воли, просто прижал Ландо к себе в объятии, не позволяя рукам скользнуть ниже, не позволяя губам искать новых острых ощущений. Это был поцелуй в волосы, объятие, близость без секса. Самая сложная и самая интимная вещь, которую они могли сделать в этот момент. И Ландо, прижимаясь к нему, понял, что проиграл эту битву. Но, возможно, выиграл нечто гораздо более ценное — уверенность в том, что для этого человека он был не просто телом за большие деньги. Он был... целью. Со всей сложностью, уважением и мучительным ожиданием, которое с этой целью связано. Оскар сделал глубокий, неровный вдох, будто пытаясь втянуть в себя не только воздух, но и собственное желание, загнать его обратно в клетку. Его губы, до сих пор жадно исследовавшие шею Ландо, сменили траекторию. Они коснулись его виска — быстрый, сухой, почти девственный поцелуй. Потом — скулы. Ещё один, чуть более нежный. Он отстранился, но лишь настолько, чтобы увидеть его лицо. Его собственные глаза были затуманены, но в них теперь пробивался знакомый, холодный свет разума. — Расскажи мне, — начал он, и его голос, хотя и хриплый, приобрёл ровные, почти деловые интонации. Он целовал уголок рта Ландо, лёгкое, быстрое прикосновение, не имеющее ничего общего с тем голодом, что был минуту назад. — ...о той музыке, что играла в начале. Это был... Шопен? В джазовой обработке? — Ещё поцелуй, на этот раз в подбородок, почти вежливый. Ландо замер, ошеломлённый. Его тело, всё ещё напряжённое и отзывчивое, ждало продолжения похабных шёпотов и жадных прикосновений. А вместо этого он получал... светскую беседу? И эти странные, отстранённые поцелуи? Это был диссонанс, который сводил с ума. Как будто кто-то переключил канал с откровенной эротики на какое-то изысканное арт-хаусное кино, и он не успел перестроиться. — Ч-что? — выдавил он, его мозг отказывался обрабатывать информацию. — Музыка, — повторил Оскар, его губы скользнули по линии челюсти, касаясь кожи с такой лёгкостью, словно он боялся оставить след. — В начале вечера. Когда ты выходил. Это была кавер-версия? Ты сам выбираешь треки? Он говорил спокойно, вдумчиво, как на деловой встрече, обсуждая детали контракта. И всё это время его губы продолжали своё странное, беспорядочное паломничество по лицу Ландо: бровь, переносица, другая скула. Ни одного поцелуя в губы. Ни одного прикосновения, которое можно было бы истолковать как явный шаг к чему-то большему. Ландо чувствовал, как его возбуждение начинает смешиваться с растерянностью и лёгкой, сумасшедшей яростью. Его тело кричало об одном, а человек, державший его в объятиях, говорил и делал совершенно другое. — Это... — он сглотнул, пытаясь собраться. — Это был кавер на Eurythmics. «Sweet Dreams». Зачем тебе? — Последние слова прозвучали почти зло. Оскар улыбнулся. Это была странная, тонкая улыбка, полная какого-то внутреннего, болезненного торжества над самим собой. — Просто интересно. Это твой выбор? Или администрации? — Он поцеловал его в мочку уха, и это было так нежно, так не к месту, что Ландо вздрогнул. — Это многое говорит о... подаче. О том, как ты хочешь, чтобы тебя воспринимали. Как опасную диковинку. Или как меланхоличную ретро-звезду. Ландо не мог этого вынести. Он схватил Оскара за лицо, заставляя его остановиться, смотреть прямо на себя. — Ты что, издеваешься? — прошипел он. — Минуту назад ты чуть не сожрал меня живьём, а теперь... обсуждаем музыкальные предпочтения? С такими... школьными поцелуями? Оскар не отстранился. Он позволил Ландо держать своё лицо. Его глаза были ясными, слишком ясными. — Нет. Я не издеваюсь. Я... перевожу дух. И тебе даю перевести. — Его голос стал тише. — Мы оба на взводе. Ещё один шаг в ту сторону... и всё. Мои принципы рухнут. Твоя гордость, возможно, тоже. А я не хочу, чтобы наш первый раз начался с того, что мы потеряли голову. И закончился... неловким молчанием в этой вонючей подсобке. Так что да, мы будем говорить о музыке. И о чём угодно ещё. А я буду... — он снова прикоснулся губами к его щеке, быстрым, почти невинным движением, — ...целовать тебя вот так. Пока не убедимся, что можем быть рядом, не сжигая всё дотла. Это... часть процесса. Самая сложная. Ландо смотрел на него, и гнев понемногу начал уступать место тому же самому, странному, болезненному пониманию. Оскар не просто мучил его. Он строил. Строил какую-то новую реальность для них двоих. Где близость не обязательно вела к сексу. Где можно было целоваться и говорить о ерунде. Где можно было хотеть до боли, но выбирать — ждать. Это было безумием. Но это было безумием с методом. И Ландо, всё ещё сидя на его коленях, с телом, полным неудовлетворённого желания, и с головой, полной хаоса, впервые за долгое время почувствовал себя не объектом, а... соавтором. Соавтором этой странной, мучительной, невероятно интимной пьесы, которую Оскар разыгрывал с таким ледяным, безупречным расчётом. И против своей воли, он начал в неё втягиваться. Диссонанс висел в воздухе, густой и почти осязаемый. Ландо всё ещё пытался поймать равновесие между телом, жаждущим продолжения, и разумом, который пытался уследить за этими резкими поворотами. Он смотрел на Оскара, на его сосредоточенное лицо, на губы, которые только что говорили о музыке, а теперь молча ждали. И тут Ландо поймал себя на мысли, которая всплывала уже не раз за этот вечер. Мысли о том, как меняется голос Оскара, когда он расслабляется или говорит что-то личное. Он позволил себе улыбнуться — не вызывающе, а с лёгкой, почти нежной иронией. — Слушай, Пиастров, — начал он, его собственный голос потерял похабную хрипотцу, став обычным, даже задумчивым. — Я тут кое-что заметил. Оскар приподнял бровь, ожидая очередной пошлости или выпада. Но Ландо продолжил мягче: — Твой акцент... он не всегда одинаковый. Когда ты командуешь или считаешь деньги — его почти нет. А вот когда... — он сделал паузу, выбирая слова, — когда ты говоришь что-то не по делу. Или когда целуешь... вот так, между делом. Он проступает. Такое... лёгкое мурлыканье. Будто кот заграничный забрёл в московский подвал и пытается мяукать по-нашему. Оскар замер. Его лицо на секунду стало непроницаемым, потом в уголках глаз заплясали смешанные искорки — смущения, удивления, и какой-то странной радости от того, что его заметили. Настоящего, а не того, кем он притворяется. — Мурлыканье? — переспросил он, и в его голосе действительно проскользнула та самая, плавающая мягкость на «р». — Да, — кивнул Ландо, его улыбка стала шире. — Очень... милое, надо сказать. Для такого сурового дядьки. И прежде чем Оскар успел что-то ответить, защититься или отвернуться, Ландо наклонился и поцеловал его в щеку. Быстро, легко, почти невинно. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй... признания. Признания в том, что он видит эти маленькие, скрытые детали. Что он заметил не только силу и деньги, но и эту уязвимую, чужеземную нотку в его речи. Оскар вздрогнул от прикосновения. Его руки на талии Ландо чуть ослабли. Он повернул голову, чтобы посмотреть на него, и в его серых глазах было что-то новое — не борьба, не желание, а просто... изумление. Его броня была пробита не грубой силой или деньгами, а этим простым, наблюдательным замечанием и этим детским поцелуем в щеку. — Я не... «мурлыкаю», — попытался он возразить, но его голос снова выдал его, став чуть мягче, чуть менее контролируемым. — Ага, конечно, — улыбнулся Ландо, довольный эффектом. — Прямо как тот белый кот, что у нас во дворе обшивается. Тот тоже думает, что он грозный, а сам мурчит, когда его за ушком почёсывают. Оскар не нашёлся, что ответить на такое сравнение. Он просто смотрел на Ландо, и по его лицу, обычно такому строгому, поползла тень настоящей, незащищённой улыбки. Быстрой, как вспышка, и тут же погасшей, но Ландо успел её заметить. Этот маленький обмен — наблюдение и поцелуй — разрядил напряжение больше, чем любая пошлость. Они сидели в тишине, но теперь тишина была другой. Не наэлектризованной ожиданием секса, а... наполненной. Простой человеческой близостью. Оскар больше не целовал его. Он просто держал, глядя куда-то в пространство над его плечом, будто обдумывая это странное «мурлыканье». А Ландо, прижавшись лбом к его плечу, понял, что, возможно, нашёл новый способ вести их игру. Не через провокацию, а через внимание. Через то, чтобы видеть человека под масками. И это было страшнее и сильнее любой похабщины. Потому что похабщину можно было игнорировать. А на такое простое, честное «я тебя вижу» — у железного Оскара Пиастрова, похоже, не было защиты. Тишина и эта странная, новая близость висели между ними, как тёплое покрывало. Ландо, всё ещё прижатый лбом к плечу Оскара, чувствовал, как под своей щекой бьётся его сердце — ровно, но учащённо. Идея, возникшая в его голове, была не провокацией, а продолжением. Естественным, как дыхание. Он медленно приподнял голову. Его губы, уже знавшие вкус Оскара, нашли новую цель — чувствительную кожу за ухом, там, где начиналась линия челюсти. Он не стал целовать жадно или страстно. Он просто прикоснулся. Сухими, тёплыми губами. Потом повторил, чуть ниже, уже почти у самого снования шеи, но всё ещё в этой интимной, скрытой зоне. Его движение было нежным, изучающим, почти невинным. Оскар вздрогнул всем телом. Не резко, а как-то глубоко, изнутри. И из его горла, против воли, вырвался звук. Не стон в привычном, страстном смысле. Это было короткое, сдавленное «ммх» — смесь удивления, наслаждения и полной потери контроля над этой крошечной, но такой уязвимой частью своего тела. Звук был низким, хриплым и... да, в нём была та самая, лёгкая «мурлыкающая» вибрация. Ландо услышал это. Он оторвался всего на сантиметр, его губы всё ещё парили над кожей Оскара. — И впрямь как кот, — прошептал он, и в его голосе не было насмешки. Было тёплое, почти нежное удивление. — Замурлыкал. Оскар не ответил. Не мог. Тот нежный поцелуй и этот предательский звук, сорвавшийся с его губ, выбили из него всю защиту. Всю логику, все принципы, все планы о «правильном времени и месте». Осталось только это жгучее, животное желание и щемящая нежность, которые смешались в один невыносимый коктейль. Его руки, до сих пор лежавшие на талии Ландо, двинулись. Одна вцепилась ему в волосы у затылка — не больно, но властно. Другая обхватила его за спину, прижимая так близко, что между ними не оставалось воздуха. И он утянул его. Не в поцелуй. Сначала — в объятие. Дикое, почти отчаянное, в котором он спрятал лицо в шее Ландо, вдыхая его запах, чувствуя под губами пульс на его коже. А потом, через секунду этой немой, всепоглощающей близости, он нашёл его губы. Этот поцелуй не был ни исследующим, ни властным, ни голодным. Он был... беззащитным. В нём была вся та уязвимость, что прорвалась наружу с тем стоном. Оскар целовал его так, будто это был якорь в бушующем море его собственных противоречивых чувств. Так, будто только эти губы могли дать ответы на все вопросы, которые он себе задавал последний месяц. Ландо ответил ему с той же интенсивностью, но без агрессии. Он позволил Оскару вести, позволил ему быть уязвимым. Его собственные руки обняли его за шею, пальцы переплелись в его волосах. Они целовались в пустом зале, и в этом поцелуе не было уже ни игры, ни расчёта. Была только плоть, тепло и взаимное признание в том, что они зашли слишком далеко, чтобы повернуть назад. И что, возможно, они оба этого и хотели. Просто боялись признаться даже самим себе. Когда они наконец разъединились, их дыхание было общим, спутанным, лица — раскрасневшимися. Оскар не отпускал его, его лоб прижался ко лбу Ландо. — Заткнись, — выдохнул он, но в его голосе не было злости. Была только усталость и капитуляция. — Просто... заткнись. И не отпускай. Ландо не сказал ни слова. Он просто кивнул, чувствуя, как по его спине пробегает дрожь. Он выиграл. И проиграл. Потому что этот поцелуй, этот стон, эта капитуляция... они изменили всё. Оскар Пиастров перестал быть неприступной крепостью. Он стал человеком. Со своими слабостями, со своим «мурлыканьем». И это было страшнее и прекраснее всего, что было до этого. Дыхание постепенно успокаивалось, но близость оставалась. Ландо, всё ещё чувствуя на своих губах вкус этой капитуляции, не мог удержаться. Он смотрел на Оскара — на его закрытые веки, на расслабленные, но всё ещё напряжённые мышцы лица, на ту тень уязвимости, что не хотела исчезать. — Знаешь, — прошептал он, его голос был тихим, почти мечтательным. — Ты для меня сейчас... полностью как кот. Тот самый, дворовый. — Он провёл пальцем по линии скулы Оскара. — С виду — дикий, шипит, когти выпускает, территорию метит... — его палец коснулся едва заметного следа от зубов на своей собственной шее, — ...а на самом деле... просто нуждается в ласке. В том, чтобы его погладили за ушком. И чтобы ему сказали, что он — хороший. Оскар открыл глаза. В них вспыхнула мгновенная, острая вспышка недовольства. Не гнева, а именно недовольства — от того, что его раскусили, свели к такому простому, такому уязвимому образу. От того, что Ландо видел его именно таким. Он нахмурился, его губы сжались. — Я не кот, — отрезал он, но его голос был лишён привычной стали. Он звучал... обиженно. — Ага, конечно, — ухмыльнулся Ландо, не испугавшись. — А кто только что мурчание издал? И кто сейчас вот так надулся? Самый что ни на есть капризный домашний тигр. Оскар не стал спорить. Вместо этого он решил действовать. Его недовольство нашло выход не в словах, а в движении. Руки, всё ещё обнимающие Ландо, резко сдвинулись. Одной он крепче прижал его к себе, другой — подался вперёд, сдвигаясь с кресла. Ландо ахнул от неожиданности, инстинктивно вцепившись в него, когда почувствовал, как земля уходит из-под ног. Оскар, не выпуская его из объятий, медленно, но уверенно опрокинул их обоих на широкий, плюшевый диван, стоявший рядом. Они рухнули на него в одном клубке — Оскар оказался сверху, но лишь на секунду, чтобы тут же перекатиться на бок, укладывая Ландо рядом с собой, но не отпуская. Теперь они лежали. Барьер кресла исчез. Они оказались в ещё более интимной, горизонтальной плоскости. Оскар лежал на боку, лицом к Ландо, одна его рука всё ещё была у него на талии, другая подпирала его собственную голову. Его недовольное выражение сменилось на что-то более сложное — смесь торжества и новой, ещё большей уязвимости от этой близости. — Вот, — сказал он тихо. — Теперь не на коленях. И не в кресле. И я — не кот. Я просто... устал сидеть. Ландо, пришедший в себя после неожиданного перемещения, рассмеялся. Тихим, счастливым смехом. Он не пытался вырваться. Наоборот, он придвинулся ближе, устроившись в пространстве между телом Оскара и спинкой дивана. — Ладно, ладно, не кот, — сдался он, его рука легла на грудь Оскара, чувствуя ровные, сильные удары сердца. — Просто... Сергеевич, которому нужна ласка. И который слишком гордый, чтобы в этом признаться. Поэтому он... переворачивает всё вверх дном. Буквально. Оскар ничего не ответил. Он просто закрыл глаза и притянул Ландо ещё ближе, прижимаясь к нему всем телом. Его «мурлыканье» теперь было тихим, почти неслышным вибрационным гулом в груди, который Ландо чувствовал своей щекой. Это было признанием. Без слов. В том, что он нуждается. В близости. В тепле. В этом простом, горизонтальном покое после долгой вертикальной войны. И Ландо, прижавшись к нему, понял, что, возможно, они оба — коты. Дикие, гордые, царапающиеся. Но нашедшие друг в друге то единственное тёплое место, где можно, наконец, свернуться клубком и просто быть. Не покупать, не продавать, не завоёвывать. Просто быть.