Красотка

Оскар держал Ландо крепко, как будто боялся, что этот момент, эта хрупкая передышка, испарится, если он ослабит хватку. Его лицо было спрятано в волосах красотки, и тот чувствовал на своей коже тепло его дыхания. — Оскар... что же такого? Что прям... настолько? Ко мне-то. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Что ты, Оскар Сергеевич Пиастров, вот так... лежишь со мной. Обнимаешь. Кому расскажешь — не поверят. Что Пиастров... такой. Он не добавил «мягкий», «нежный», «уязвимый». Оскар не ответил сразу. Он замер, будто вопрос застал его врасплох. Его пальцы, лежавшие на спине Ландо, слегка пошевелились. Потом он медленно, с явным усилием, заговорил. Его голос был приглушённым, звучал прямо у Ландо в голове. — Я и сам... не до конца понимаю. — Признание далось ему тяжело. — Это было не в планах. Ты... появился как... аномалия. Сбой в системе. Я приехал сюда выстраивать логистику, договариваться, контролировать. А ты... ты просто был. И смотрел на всех так, будто мы все — дураки в твоём личном цирке. И... не боялся. Он помолчал, его рука провела по спине Ландо сверху вниз, как бы проверяя его реальность. — Ты не вписывался ни в одну из моих категорий. Не сотрудник. Не партнёр. Не враг. Не... доступная красотка, которую можно купить за пачку денег. Ты был... вызовом. Личным вызовом. Не моему кошельку или силе. Моему... восприятию. Моему контролю. Ты заставил меня чувствовать. А я... я разучился. Или никогда не умел по-настоящему. Оскар оторвался, чтобы посмотреть на него. В его глазах не было уже ни недовольства, ни смущения. Была усталая, кристальная ясность. — И когда я понял, что могу купить всё вокруг тебя, но не могу купить тебя самого... это стало задачей. А потом... — он снова спрятал лицо в его волосах, его голос стал ещё тише, — ...потом оказалось, что я не хочу решать эту задачу силой или деньгами. Я хочу... понять. За что ты дерёшься. Почему ты такой... железный внутри, при всей этой внешней... красоте. И почему, чёрт возьми, твоё «мурлыканье» за ухом сводит меня с ума больше, чем любая победа в бизнесе. Он выдохнул, и это был долгий, усталый выдох человека, сдавшего крепость, которую он сам же и защищал. — Так что да. Я здесь. Лежу. И кому ни расскажи — не поверят. Потому что я и сам себе не верю. Но это... происходит. И я... кажется, уже не хочу, чтобы это прекращалось. Даже если это безумие. Даже если это... конец всему, что я про себя знал. Ландо слушал, и в его груди что-то таяло, что-то сжималось от щемящей нежности и страха одновременно. Он был «аномалией». «Сбоем». «Вызовом». Это были не слова любви. Это было что-то более честное и, возможно, более прочное. Признание в том, что он перевернул чей-то упорядоченный мир с ног на голову. И что этот мир, в лице Оскара Пиастрова, не пытается его поставить на место, а... ложится рядом. Чтобы разобраться в обломках вместе. — Ну что ж, — прошептал Ландо, обнимая его крепче. — Значит, будем сбоить вместе. А то, что не верят... — он усмехнулся, — ...пусть боятся. У них такого кота нет. — Ландо, — начал он, и его голос снова приобрёл ту ровную, неумолимую чёткость, что была до всего этого. — То, что сейчас между нами происходит... назвать это любовью — нельзя. И не получится. Он сделал паузу, давая словам врезаться в ту нежную атмосферу, что они только что создали. — Я не знаю, что такое любовь. Не в книгах, а на деле. Мои родители... это был союз выгоды и привычки. Мои собственные связи были... удобными. Ты — неудобный. Ты — исключение. Но исключение — это ещё не любовь. Ландо замер, почувствовав холодок. Но он не отстранился. Он слушал. — И я не могу... не хочу обещать тебе отношений. В том понимании, в каком их, наверное, ждёшь. Свиданий, прогулок под луной, встреч с друзьями... — он махнул рукой, будто отмахиваясь от всей этой мишуры. — Моя жизнь — не для этого. Она состоит из встреч, которые могут закончиться стрельбой, из денег, которые пахнут чужим страхом, из обязательств, которые держатся на силе, а не на чувствах. Втянуть тебя в это... полностью... было бы эгоизмом с моей стороны. И опасностью — с твоей. Он говорил жестоко честно. Без прикрас. Без попыток смягчить удар. Это была карта минного поля, и он выкладывал её на стол. — Так что нет. Не жди от меня романтики. Не жди безопасного завтра. Не жди, что я буду тем «парнем», который представит тебя матери. — Его губы дрогнули в чём-то, что могло быть горькой усмешкой. — Моя мать в Австралии, и она в ужасе от того, что я здесь делаю. А отец... он увидит в тебе либо угрозу, либо актив. Ничего больше. Он замолчал, его пальцы слегка сжали ткань футболки Ландо на спине. И когда он заговорил снова, его голос стал тише, но в нём появилась новая, стальная нота, которая заставила Ландо внутренне содрогнуться. — Но... то, что я не могу назвать это любовью и не могу обещать тебе сказку... это не значит, что я не хочу. — Он посмотрел на него, и в его глазах горел тот самый, хищный, присваивающий огонь, который Ландо видел в самой первой комнате. — Это не значит, что я не хочу видеть тебя каждую ночь. Что я не хочу знать, что ты мой. Что я не хочу быть тем единственным, кто видит тебя вот таким... без масок, без защиты. Кто имеет право касаться тебя. Кто может оставить на тебе след и не бояться последствий, потому что он эти последствия оплатит или уничтожит. Он не сказал слово «присвоить». Но оно висело в воздухе, большее и более страшное, чем любое признание в любви. Оно было в каждом его слове, в каждом взгляде. Он не хотел отношений. Он хотел владения. Эксклюзивного, тотального, на своих условиях. Не как хозяин вещью, а... как коллекционер уникальным, живым, опасным экземпляром. Со всеми правами и всеми обязанностями, которые из этого вытекали — защищать, содержать, изучать, наслаждаться. И никому не отдавать. — Я не могу дать тебе любовь, — закончил Оскар, его голос снова стал ровным, как лезвие. — Но я могу дать тебе... всё остальное. Безопасность (насколько это здесь возможно). Деньги. Защиту. И... себя. Такого, какой я есть. Со всеми моими демонами, акцентом и этой... нездоровой одержимостью тобой. Выбирай. Но выбирай с открытыми глазами. Потому что обратного пути, если ты скажешь «да», уже не будет. Это был не вопрос. Это был ультиматум. Самый честный и самый страшный из всех возможных. Ландо лежал, прижатый к нему, и чувствовал, как реальность, которую они только что строили из нежности и «мурлыканий», рушится, заменяясь на что-то более мрачное, более реальное и бесконечно более соблазнительное. Потому что ложь о любви он слышал много раз. А такую чудовищную, такую откровенную правду о желании обладать — слышал впервые. Слова давили, не оставляя места для иллюзий или надежд на светлое будущее. Ландо слушал, и внутри него что-то сжималось — холодным, твёрдым комком где-то под рёбрами. Это была не боль. Это было осознание. Осознание всей чудовищной правды того, во что он ввязался. Оскар не обещал любви. Он предлагал сделку. Самую честную и самую циничную из всех. Владение в обмен на безопасность. Страсть без романтики. Близость без будущего в привычном смысле. И этот откровенный, хищный блеск в его глазах, когда он говорил о желании «иметь», был страшнее любых сладких обещаний. Потому что это было правдой. Ландо не отстранился. Он не закатил истерику, не начал спорить. Его лицо осталось спокойным, маска, наработанная годами на сцене, легла на него как вторая кожа. Он даже не изменил положения, всё так же лежа в объятиях Оскара. Но внутри всё перевернулось. Он медленно поднял глаза, встретившись с пристальным, выжидающим взглядом Оскара. — Мне нужно время, — сказал он просто. Его голос был ровным, без дрожи, без намёка на ту панику или обиду, что клокотали у него внутри. — Чтобы подумать. Оскар не выглядел удивлённым. Он кивнул, один раз, коротко, как будто ставил галочку в ментальном отчёте. — Справедливо. Это не решение, которое можно принять под влиянием... момента. — Он имел в виду и этот вечер, и их близость, и все свои признания. Он не стал спрашивать «сколько времени» или давить. Он просто принял это как факт. Как ещё один пункт в их странных, не прописанных нигде правилах игры. — Но имей в виду, — добавил Оскар тихо, его рука снова провела по спине Ландо, но теперь это движение было не ласковым, а... метящим. Как бы напоминая о своих правах на эту территорию. — Я не из тех, кто ждёт вечно. И моё предложение... оно не будет висеть в воздухе бесконечно. Мир вокруг нас меняется слишком быстро. И я... я привык действовать. Ландо кивнул. Он всё понимал. «Не ждёт вечно» означало, что если он затянет с ответом, Оскар либо найдёт способ его «убедить», либо... потеряет интерес, переместив своё хищное внимание на другую цель. И то, и другое было опасно по-своему. — Понял, — коротко ответил Ландо. Он оторвался от его груди и сел на краю дивана, давая понять, что момент нежности закончен. Наступило время трезвого расчёта. — Я дам тебе знать. Оскар тоже сел, поправил смятый пиджак. Его лицо снова стало тем самым — непроницаемым, холодным, лицом стратега, который только что провёл сложные переговоры и теперь оценивает их результаты. Но в его глазах, когда он смотрел на спину Ландо, всё ещё тлела та самая, опасная искра одержимости. — Жду, — сказал он просто. И в этом слове была не просьба, а констатация следующего этапа их взаимодействия. Ландо встал, не оглядываясь, и пошёл к выходу из зала, чувствуя на себе его взгляд. Внутри всё было холодно и пусто. Но вида он не подал. Он шёл прямой, уверенной походкой «красотки с «Барселоны», которая только что провела дорогой приватный вечер и теперь возвращается к своей жизни. Той жизни, в которой теперь предстояло решить: принять предложение стать чьей-то самой ценной, самой опасной и самой одинокой собственностью? Или попытаться убежать, зная, что охотник уже взял след и не отступит просто так. А Оскар остался сидеть на диване в пустом зале, глядя на дверь, в которую скрылся Ландо. Его пальцы снова нашли в кармане платиновую зажигалку. Пламя вспыхнуло, осветив его каменное лицо. Он не сомневался, что получит свой ответ. И он уже строил планы на тот случай, если ответ будет «нет». Потому что слово «нет» в его лексиконе всегда было лишь временным препятствием, а не окончательным вердиктом. Особенно когда дело касалось того, чего он так отчаянно хотел присвоить. Дверь из главного зала в служебный коридор захлопнулась за Ландо с глухим, окончательным стуком. Тишина «Барселоны» снова стала абсолютной, но теперь она была иной — пропахшей страстью, напряжением и нерешёнными вопросами. Оскар ещё несколько минут сидел неподвижно, затем резко встал и направился к выходу, его шаги отдавались гулким эхом. В коридоре, у служебного выхода, его уже ждал Макс, неподвижный как скала. Рядом, прислонившись к стене, нервно курил Даниил Квят. Его взгляд выскальзывал из-под опущенных век, полный вопросов и скрытой тревоги. Оскар остановился перед ними. Его лицо было маской ледяного спокойствия. Без единого слова он достал из внутреннего кармана пиджака два плотных, увесистых конверта. Один — потолще, другой — потоньше. Он протянул первый Квяту. — За своевременный уход, — произнёс Оскар ровным тоном, в котором не было ни благодарности, ни упрёка.  — Это — компенсация за... потраченные нервы. Квят взял конверт, не глядя внутрь, лишь ощутив вес. Он кивнул, коротко, понимающе. Деньги были не за услугу, а за молчание и невмешательство. За то, что он ушёл, когда нужно было уйти. Затем Оскар протянул второй конверт. — А это — для Ландо. Передашь. Скажешь владельцу, чтобы не лез с расспросами о... состоянии шеи артиста. И чтобы разрешил ему выступать в чём-то с закрытой шеей. Свитер, водолазка, что угодно. На следующую неделю. — Он сделал паузу, его взгляд стал острее. — Если будут вопросы о «смене имиджа» — пусть обращаются ко мне. Я всё улажу. И компенсирую. Смысл был ясен. Эти деньги покупали не только право на синяки, но и молчание владельца, и временное изменение правил для Ландо. Оскар закрывал все возможные щели, через которые могла просочиться информация или недовольство. Квят взял и второй конверт. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то вроде усталого понимания. Пиастров думал обо всём. Платил за всё. И таким образом затягивал петлю вокруг Ландо ещё туже, делая его своей фактической ответственностью даже в мелочах, вроде гардероба. — Передам, — буркнул он. Оскар кивнул, его дело здесь было закончено. Он повернулся к Максу. — Поехали. И они ушли, растворившись в ночи за тяжёлой дверью, оставив Квята одного в тускло освещённом коридоре с двумя конвертами, которые жгли ему руки. Он посмотрел на ту, что была для Ландо, и тяжело вздохнул. Деньги были ловушкой. Самой изощрённой. Потому что они решали проблемы, но одновременно делали Ландо всё более зависимым от щедрости и решений Оскара Пиастри. Даже если тот формально ничего не требовал взамен. Пока что.

***

Квартира Ландо, глубокая ночь Квят вломился к Ландо без звонка, с тем самым конвертом в руке, как свидетельством только что завершившейся странной сделки. Он застал Ландо стоящим посреди комнаты, всё ещё в тех же джинсах и футболке, смотрящим в темноту за окном. На его шее, в свете уличного фонаря, отчётливо проступали тёмные, свежие следы. — Ну что? — выпалил Квят, хлопнув конвертом о стол. — Жив остался? Он что, снова...? Ландо обернулся. Его лицо было бледным, усталым, но глаза горели странным, лихорадочным блеском. — Нет, — сказал он тихо. — Он не лез. Совсем. Даже... наоборот. От интима отказался. Сказал, мол, не в этом клубе, не сейчас. Квят выдохнул с облегчением, но тут же насторожился. Отказ от легкой добычи от такого, как Пиастров, был тревожнее, чем попытка её взять. — И? Что за «наоборот»? Ландо провёл рукой по лицу, сминая следы усталости. — Говорили. Целовались. Лежали... просто так. Он... — Ландо запнулся, подбирая слова, — ...признавался. Но не в любви. Он сказал, что не знает, что это такое, и не обещает мне никаких отношений. Ни прогулок, ни свиданий, ни... будущего, в общем. Квят замер, слушая. Картина вырисовывалась мрачная. — И что же он предлагал вместо этого? — спросил он осторожно. — Всё, — выдохнул Ландо, и в его голосе прозвучала смесь ужаса и какого-то болезненного восхищения. — Всё остальное. Безопасность, деньги, защиту. И... себя. Со своей одержимостью. Сказал, выбирай с открытыми глазами. — Он посмотрел на Квята. — Но понимаешь, Дань... он ни разу не сказал, что хочет со мной встречаться. Он сказал, что хочет меня иметь. Видеть каждую ночь. Быть единственным, кто... имеет право. Это не предложение. Это... ультиматум. Квят присвистнул. Всё стало на свои места. Пиастров не хотел любовника. Он хотел... частную собственность высшей категории. Со всеми вытекающими правами и обязанностями владельца. — И что ты ответил? — Что мне нужно время подумать, — сказал Ландо, и его голос дрогнул. Он отвернулся к окну. — А он... он вроде как принял. Но дал понять, что ждать вечно не будет. Тишина повисла в комнате. Потом Квят ткнул пальцем в конверт. — Он передал тебе это. Для владельца. Чтобы тот не лез с расспросами о твоей шее и разрешил выступать в закрытом верхе на неделю. Сказал, если вопросы — к нему, он всё уладит. Ландо резко обернулся, его глаза расширились. Он понял. Это был не просто жест заботы. Это была демонстрация. «Смотри, — говорили эти деньги, — я уже решаю твои проблемы. Я уже беру на себя ответственность за тебя. Я уже встраиваюсь в твою жизнь. И делаю это легко, потому что у меня есть на это ресурсы». — Боже, — прошептал Ландо, схватившись за голову. — Он... он даже в этом... — ...всё продумал, — закончил за него Квят. — Он строит клетку, Ландык. Золотую, удобную, со всеми удобствами. И предлагает тебе в неё войти добровольно. Потому что дверь он, конечно, захлопнет. Но сначала даст тебе почувствовать, как там тепло и безопасно. Ландо ничего не ответил. Он смотрел на конверт, который был не просто пачкой денег, а первым камнем в фундаменте его возможной новой жизни. Жизни, в которой у него было бы всё, кроме свободы. И в которой был бы Оскар Пиастри. Не любовник. Владелец. — Мне нужно время, — повторил он, но теперь это звучало как молитва, а не как заявление. — У тебя его не так много, — безжалостно констатировал Квят. — И, судя по всему, какое бы решение ты ни принял... оно изменит всё. Навсегда. Ландо кивнул, глядя на тёмные окна, за которыми спала чужая, огромная, безразличная Москва. А где-то в ней, в своей пустой сталинской высотке, не спал человек, который уже мысленно прибрал его к рукам. И ждал. Не как влюблённый. Как хозяин, ожидающий, когда его новая, самая ценная и самая опасная собственность сама сделает шаг в приготовленную для неё клетку. Ландо рухнул на диван, спрятав лицо в подушку, которая ещё хранила запах их с Оскаром близости. Его тело было тяжёлым, как будто налитым тяжестью неразрешённого желания, страха и этой чудовищной, нависшей над ним дилеммы. — Я не понимаю, Дань, — его голос был приглушён тканью, но в нём слышалась настоящая, детская растерянность. — Я вообще не понимаю, что я к нему чувствую. Он сволочь. Холодный, расчётливый, покупает людей и целые клубы, как будто это конфеты. Он не обещает мне ничего хорошего. Только владение. Только... клетку. Он поднял голову, его глаза были яркими, почти лихорадочными. — Но когда он смотрит на меня... не как на вещь, а вот так, в упор, когда он признаётся, что я — его «сбой в системе»... когда он целует меня и при этом боится потерять контроль... когда он мурлычет, блять! — Ландо снова уткнулся в подушку, его плечи затряслись от беззвучного, истеричного смеха. — Я хочу одновременно дать ему по морде и... и прижать к себе, чтобы он больше никогда не переставал мурлыкать. Это же ненормально! Квят сидел напротив, слушая этот поток сознания, и его лицо было серьёзным. — Это называется химия, Ландык. Сильная, токсичная и очень, очень опасная. Потому что она сносит крышу. И мешает думать головой. — А если... — Ландо вынырнул из подушки, его лицо было помятым, а во взгляде стоял настоящий ужас. — А если это не просто химия? А если я... в него влюблюсь? По-настоящему. В этого... блядского Пиастрова с его деньгами, связями, акцентом и желанием меня присвоить? Он произнёс последнее слово шёпотом, как будто боялся, что оно материализуется. — Что тогда? Он же сказал — любви не будет. Он не умеет. Не хочет. Не обещает. Он предлагает сделку. А если я влюблюсь... я проиграю. Потому что буду хотеть от него того, чего он дать не может. А он... он будет иметь меня целиком, душу и тело, а сам... будет просто владеть. Как коллекцией. И я сойду с ума. От ревности, от нехватки... от того, что буду для него всем, но никогда любимым. Он замолчал, задыхаясь. Картина, которую он нарисовал, была адом. Ад, устроенный не злым и жестоким человеком, а тем, кто просто... другой. Кто предлагал всё, кроме самого главного. И в которого можно было влюбиться именно потому, что он был честен в своей неспособности любить. В своей одержимости. Квят молчал долго. Потом вздохнул. — Ты уже на пути, брат. Ты не просто боишься влюбиться. Ты уже на полпути. Иначе бы тебя так не колбасило от его «мурлыканья» и от того, что он не полез к тебе в штаны, когда мог. Ты уже видишь в нём человека. Опасного, сложного, но человека. А не просто кошелёк с ногами. — Это хуже всего! — почти закричал Ландо. — Если бы он был просто уродом! Я бы послал его нахуй и всё! А он... он чёртов романтик в душе, который так боится этой своей романтики, что строит из себя монстра! И предлагает мне войти в его безумие на его условиях! Квят подошёл, сел рядом и обнял его за плечи. — Значит, решать тебе. Входить в клетку, зная, что можешь влюбиться в своего тюремщика? Или сбежать, пока не поздно, и потом всю жизнь гадать, а что если? Оба варианта — говно. Выбирай, какое пахнет меньше. Ландо затих, прижавшись к другу. Он смотрел в пустоту. В его голове мелькали образы: стальные глаза Оскара, полные решимости; его губы, шепчущие «ты — мой сбой»; его руки, которые могли быть и железными, и невероятно нежными; и этот конверт на столе — первый взнос за их возможное совместное будущее, в котором не было места слову «любовь», но было место слову «моё». — Мне нужно время, — снова пробормотал он, но теперь это звучало как приговор самому себе. Потому что время работало против него. С каждым днем, с каждым воспоминанием о том вечере, риск влюбиться в Оскара Пиастри — этого невозможного, опасного, безумно притягательного человека — становился всё реальнее. И выбор между свободной, но одинокой борьбой за выживание и роскошным, но эмоционально опустошённым пленом становился всё невыносимее. Ландо оторвался от плеча Квята, и его взгляд стал остекленевшим, устремлённым в какую-то внутреннюю пустоту. Страх, который он только что озвучил — страх влюбиться — был чудовищным. Но следующий, который медленно выползал из самых тёмных уголков его сознания, был, возможно, ещё страшнее. — Дань, — его голос стал совсем тихим, почти беззвучным. — А если... его интерес вообще уйдёт? Он произнёс это, и слова повисли в воздухе, холодные и безжалостные, как лезвие. — Он же всё про контроль говорит. Про вызов. Про «аномалию». А что, если он меня... разгадает? Присвоит, наиграется, поймёт, как я устроен, и... всё. Интерес кончится. — Ландо обвёл рукой пространство вокруг себя, будто указывая на свою квартиру, свою жизнь. — А я... а я останусь тут. С привычкой к его деньгам, к его защите, с шеей, которая будет чистой, потому что метить уже будет нечего. С пустотой внутри, которая будет больше, чем была до него. Потому что я буду знать, каково это — быть... его. И буду знать, что это кончилось. Потому что он нашёл новую «аномалию». Более сложную. Более интересную. Он говорил, и в его голосе была ледяная, отстранённая ясность отчаяния. Он видел этот сценарий слишком чётко. Оскар Пиастри был охотником. А что охотник делает с добычей, которую уже поймал, изучил и повесил на стену? Он идёт за новой. — Он сказал, не будет ждать вечно, — продолжал Ландо, его пальцы нервно теребили край подушки. — Это значит, его интерес — ресурс ограниченный. Его нужно либо взять сейчас, пока он горячий... либо рискнуть, что он остынет сам по себе. И в том, и в другом случае я проигрываю. Если возьму — стану вещью, которую могут выбросить, когда надоест. Если не возьму — он уйдёт искать кого-то другого, кто согласится стать его вещью. И я... я останусь с этим. С мыслью, что был так близко к чему-то безумному, но испугался. И проиграл всё равно. Квят слушал, и его собственное лицо становилось всё мрачнее. Ландо мыслил с убийственной логикой человека, который привык оценивать риски, потому что его жизнь всегда была на кону. И в этой логике не было места счастливому финалу. Только два варианта поражения: эмоциональное рабство с последующим забвением или горькое, одинокое «а что если». — Он не просто так вложился, — попытался возразить Квят, но звучало это слабо. — Он вкладывается во всё, что считает перспективным! — отвечал Ландо. — Склад, клуб, я... для него это проекты! А проекты имеют начало и конец! Я видел, как он на меня смотрит, Дань. Не только с желанием. С... аналитическим интересом. Как на сложную головоломку. А что бывает с головоломкой, когда её собрали? Он снова замолчал, сжавшись в комок. Его собственная привлекательность, его загадочность, его сила — всё, что делало его «Ландо», а не просто очередным красивым парнем, — в этой перспективе становилось его же врагом. Чем интереснее он был сейчас, тем быстрее мог наступить момент, когда Оскар скажет про себя: «Понял. Разгадал. Что дальше?» И «дальше» для Ландо могло не наступить вовсе. Только пустота. Ещё более горькая, потому что он самолично, с открытыми глазами, зашёл в клетку, зная, что дверь может захлопнуться навсегда не снаружи, а изнутри — от потери интереса того, кто эту клетку построил. — Блять, — простонал Квят, не находя слов. Потому что Ландо был прав. Игра с Оскаром Пиастровым была игрой с отрицательной суммой. Выиграть в ней было невозможно. Можно было только выбрать, как проиграть — быстро и с иллюзией обладания, или медленно, с тоской по упущенной возможности. И оба варианта вели в ту самую, одинокую московскую ночь, за окном которой не было ни любви, ни безопасности, ни того самого «мурлыкающего» кота, который мог в любой момент перестать мурлыкать и уйти греться на другое солнце.