Красотка

МОСКВА. ШЕРЕМЕТЬЕВО. 29 АПРЕЛЯ. Самолёт приземлился с глухим ударом по российской, ещё весенней земле. Для Оскара эти два месяца в Австралии стали не временем выздоровления, а медленной, изощрённой пыткой. Каждая неделя оттягивалась отцами-командирами — то «дождись результатов анализов», то «помоги матери с бумагами по наследству», то «циклон», то «политические консультанты отца советуют переждать». Каждая причина была железобетонной, и каждая давила на его самое больное место: чувство долга перед семьёй, которая, как ему казалось, спасла его от верной смерти в московской подворотне. Он не мог им сказать правду. Не мог выпалить: «Я не могу спать, я не могу есть, я схожу с ума, потому что оставил там человека, который стал мне дороже вашего бизнеса, дороже этого особняка, дороже всего!» Сказать «человека»? Они бы всё поняли неправильно. Сказать «мужчину»? Это было бы самоубийство. А жить хотелось хотя бы ради него. Он метался в роскошной клетке.  Он пил. Молча, в одиночку. Не водку уже, а что попало. И его акцент, обычно лёгкая, почти изящная шероховатость, стал срываться, становился грубее, заметнее, особенно когда он злился или, что было страшнее, когда думал о Ландо в тишине ночи. Разрешение на вылет пришло, как милость, накануне 9 мая.  — Лети, — сказал Батя по телефону, голос был уставшим. — Там, кажется, успокоилось. Но смотри в оба. И… сынок. Не связывайся больше ни с кем из того… контингента. Понял? Мать просто молча обняла его на прощании, её взгляд говорил: «Я отпускаю, но не одобряю». И вот он здесь. Воздух в аэропорту пах знакомо. Он прошёл паспортный контроль, и первое, что он увидел в зале прилёта, — неподвижную, как скала, фигуру Макса. Макс не изменился. Тот же тёмный практичный костюм, тот же профиль. Но когда Оскар подошёл ближе, он заметил новые морщины у глаз телохранителя и тень усталости, которой раньше не было. — Оскар, — кивнул Макс, принимая у него чемодан (Оскар даже не пытался нести его левой рукой, движение всё ещё давалось с трудом). — Макс, — голос Оскара прозвучал хрипло от долгого молчания в полёте, и акцент лёг на слова тяжело, почти грубо. — Отчёт. Всё, что есть. Они шли к выходу, и Макс говорил коротко, чётко, как доклад о провальной операции: — Барселона закрыта, опечатана. Владелец и Бригадир — в СИЗО, идут допросы, их дела пытаются связать с более крупными фигурами, но пока неудачно. Конкуренты, которые стреляли, — «нейтрализованы». Твоя репутация подмочена, но не уничтожена. Все думают, ты сбежал, испугавшись. — А он? — выдохнул Оскар, не в силах слушать дальше про бизнес. Его пальцы судорожно сжали ручку чемодана, который вёз Макс. Макс замедлил шаг. Они вышли на улицу, где ударил в лицо холодный, но уже весенний ветер. — Ландо Норрис, — произнёс Макс, как будто зачитывая сводку, — покинул предоставленную ему квартиру 24 февраля. Оставил ключи. Через несколько дней бармен Квят нашёл записку. Оскар остановился как вкопанный. Сердце замерло. — Записку? — переспросил он, и акцент снова поплыл, сделал его голос чужим, уязвимым.  — Да. — Макс достал из внутреннего кармана пиджака сложенный листок в клетку, аккуратный, будто архивный документ. — Копия. Оригинал у Квята. Оскар почти вырвал его из рук телохранителя. Развернул. Узнал почерк — ровный, без наклона, без эмоций. Прочитал. Слово за словом. Он читал, и мир вокруг потерял цвета, краски, звуки. Остались только эти чернильные строчки, такие спокойные, такие окончательные. «Отстаньте». Не «жду», не «где ты?», не «вернись». «Отстаньте». — Он… уехал? Куда? — голос Оскара был тихим, сломанным. — Неизвестно. Версии — Петербург, Минск, Гродно может. Квят ничего не знает или не говорит. Поиски… — Макс сделал паузу, — поиски не дали результата. Он растворился, Оскар. Как профессионал. Оскар медленно поднял глаза на Макса. Боль, ярость, отчаяние — всё смешалось в один клубок. — Он… он думает, что я его бросил, — прошептал Оскар, и это было не вопросом, а ужасным осознанием. — Думает, что я… нашёл кого-то там. Или просто передумал. И он… он ушёл. Сам. Чтобы не ждать, пока его выбросят. Макс молчал. Он не умел утешать. — Я должен… я должен найти его, — сказал Оскар, но в его голосе уже не было прежней всепобеждающей уверенности. Была мольба. — Макс, все ресурсы. Все. Я не могу… я не могу с этим жить. — Оскар, — осторожно начал Макс, — он написал «отстаньте». Он сделал свой выбор. Если он захочет, он найдёт тебя сам. В мае-июне. Ко Дню Победы. — А если не захочет?! — голос Оскара сорвался на крик, и несколько прохожих обернулись. Он не обратил внимания. — Если он уже всё для себя решил? Если он… если он нашёл кого-то другого? Другую? Или просто… просто решил жить без всего этого? Без меня? Оскар скомкал копию записки в кулаке, потом снова бережно разгладил её, сложил и спрятал во внутренний карман, рядом с сердцем. Как реликвию. Как приговор. — В машину, — приказал он глухо, уже направляясь к знакомому Mercedes. — Вези меня в ту квартиру. Ту, где он жил. Он должен был увидеть. Увидеть пустоту, которую оставил после себя. Услышать тишину, которую создал своим отсутствием. И тогда, возможно, он поймёт, какого размера эту пустоту теперь нужно заполнить. И хватит ли у него на это всего, что у него есть. Даже если это «всё» теперь — лишь отчаянное желание и акцент, выдающий с головой трясущегося от эмоций иностранца, который опоздал.

***

Квартира в высотке была чиста, как операционная. Чистый пол, пустые поверхности, запах свежей краски и тоски. Ни одного намёка на то, что здесь жил человек. Оскар стоял посреди гостиной, и эта пустота давила на него физически, как будто выкачивая воздух из лёгких. Макс ждал у двери, дав ему пространство. Оскар медленно обошёл комнаты. Заглянул в спальню — заправленная кровать, на которой никто не спал. На кухне — на столе лежали ключ-карты, ровно, как экспонаты в музее. Он подошёл к окну, тому самому, у которого, как он представлял, Ландо мог стоять и смотреть на город. Теперь вид открывался только на него, Оскара, и его собственное бледное, потерянное отражение в стекле. И тут, в этой гробовой тишине, его разум, наконец перестав бороться с реальностью, начал выдавать образы. Не планы, не схемы, не анализы рисков. А воспоминания. Не о сделках. Не о власти. О Ландо. Он вспомнил не «красотку» со сцены, а мельчайшие, украденные детали: Глаза. Не просто голубые. А зелёные у самых зрачков, когда в них попадал свет из окна «Барселоны». Цвет морской волны где-то на глубине. Волосы. Не просто вьющиеся. А кудрявые, упрямые, тёмные пряди, которые лохматились, когда тот откидывал голову. Он помнил дикое желание запустить в них пальцы, не чтобы притянуть, а просто чтобы почувствовать их текстуру. Запах. Не парфюма. А чего-то простого — мыла, кожи, чуть сладковатого пота после танца. Запах жизни, грубой и настоящей. Звук голоса. Не вызывающий тон «звезды», а тот, тихий, с лёгкой белорусской певучестью, когда он спросил: «Пиастров, что с рукой?» С таким участием, что это до сих пор обжигало. И самое страшное — физическое желание. Не просто сексуальное влечение. А конкретное, простое, мучительное желание обнять. Чувствовать всё это тепло и жизнь в своих руках. Притянуть к себе, прижать так, чтобы ничто не могло их разъединить. Поцеловать. Не для обладания, не для демонстрации власти. А чтобы замолчать. Чтобы остановить этот внутренний вихрь. Чтобы сказать без слов то, что он никогда не умел выразить. Это желание казалось ему теперь не логичным продолжением одержимости, а чудовищным, безумным, сладким предательством всего, кем он был. Оскар прислонился лбом к холодному стеклу. От его дыхание запотело кругом. «Неужто это… это была любовь?» Вопрос прозвучал у него в голове не на русском, а на английском — «Was it... love?» — как будто на родном языке ему было ещё страшнее в этом признаться. Всё сходилось. Бессонные ночи в Австралии, где он просыпался от ощущения пустоты рядом. Паника при мысли, что его интерес «уйдёт», сменившаяся гораздо более страшной паникой, что интерес Ландо к нему уже ушёл. Эта физическая боль в груди при виде записки. Это отчаянное, неконтролируемое желание найти его не как актив, а как… как пропавшую часть себя. Любовь. Он, Оскар Пиастри(ов), систематизатор, прагматик, человек, который верил только в сделки и контроль, влюбился. Влюбился в парня из ночного клуба, с железной волей и уязвимым сердцем. Влюбился так, что это сломало все его системы, вывернуло наизнанку все его принципы, поставило под угрозу всё, что он считал важным. И самое ужасное — он понял это слишком поздно. Он понял это, стоя в пустой квартире, которую снял для безопасности своего «проекта», а на самом деле — для безопасности единственного человека, которого он когда-либо по-настоящему хотел защитить. И не уберёг. — Макс, — его голос прозвучал хрипло, с тем самым густым, неуправляемым акцентом. Он не оборачивался. — Да. — Что… что со мной? — Это был не вопрос к телохранителю. Это был крик в пустоту. — Я думаю о его глазах. О его волосах. Я хочу его обнять. Я… я, кажется, люблю его. Это же безумие. Это невозможно. Впервые он произнёс это слово вслух. Люблю. Оно повисло в стерильном воздухе, чужеродное, опасное, как признание в тяжком преступлении. Макс молчал. Потом сказал просто, безоценочно: — Возможно. Но это факт. И факт — он уехал. «Факт». Да. Самый неопровержимый факт из всех. Его любовь опоздала. Она родилась в мучительных раздумьях на другом конце земли, пока объект этой любви принимал решение спастись сам. Без него. Оскар оттолкнулся от окна. Боль в не до конца зажившей руке отозвалась тупым эхом, но это была ерунда по сравнению с той раздирающей болью в груди. — Найти его, — повторил он, но теперь это было не приказание, а мольба отчаявшегося человека. — Я должен… я должен сказать ему. Я должен объяснить. Что это не… не присвоение. Что это… — он замолчал, не в силах снова произнести это слово. Он понимал теперь с ледяной ясностью: его предложение «не любовь, но тотальное владение» было ложью. Единственной вещью, которой он хотел владеть безраздельно, было сердце Ландо. И единственное, что он был готов отдать взамен, — своё собственное, которое он даже не подозревал у себя в наличии. Но чтобы сделать это предложение, нужно было сначала найти того, кто, судя по записке, больше не хотел его слушать. Кто предпочёл тихую, нормальную жизнь в неизвестности — жизни в золотой клетке с ним, Оскаром Пиастри. И это было самым страшным наказанием. Осознать, что ты любишь, именно в тот момент, когда теряешь право эту любовь кому-либо предлагать. Остаётся только безумная, почти мистическая надежда на обещанное «май-июнь» и на то, что где-то там, в весеннем Питере или ещё где, Ландо Норрис тоже, хоть изредка, думает о нём. И, возможно, в этих мыслях есть не только боль, но и что-то ещё… что-то, ради чего стоит появиться «ко Дню Победы, когда в Москве красиво». Но ждать до мая Оскар больше не мог. Он горел изнутри этим новым, страшным, всепоглощающим чувством. И это пламя нужно было или потушить, или… или отдать тому, кто его разжёг. Даже если тот уже не хочет его принимать. — Поехали к Квяту, — сказал Оскар. Макс закатил глаза. Это был его фирменный жест, означавший «опять эти твои иррациональные выкрутасы». — Оскар, — сказал Макс, опуская формальности в который раз. — Он ничего не скажет. Он защищает его. И он, наверное, ненавидит тебя сейчас. — Я знаю, — прошептал Оскар, проводя рукой по лицу. — Но я… я не могу просто ждать. Может, он знает что-то. Намёк. Или… или я просто хочу выпить. С кем-то, кто его знал. Кто видел его… последним. — Поехали, — просто сказал Макс, беря ключи.

***

Квартирка Квята находилась в старом доме недалеко от бывшей «Барселоны». Лестница пахла кошками, капустой и отчаянием. Макс постучал в дверь — не громко, но твёрдо. Долгое молчание. Потом шаги. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось бледное, невыспавшееся лицо Даниила Квята. Увидев их, его глаза округлились. — Вы… — он не нашёл слов. Взгляд скользнул с мрачного Макса на Оскара, который стоял чуть сзади, бледный, с тенью щетины на щеках (он не брился с самолёта) и с такими глазами, в которых читалась целая вселенная боли. — Вы чего тут? — Впусти, Дань, — сказал Оскар, и акцент прозвучал так густо и устало, что даже Квят вздрогнул. Это был не голос всесильного Пиастрова. Это был голос сломленного человека. — У меня нет для вас новостей, — резко сказал Квят, но цепочку не закрыл. — Не за новостями мы, — покачал головой Оскар. — Выпить. Поговорить. Просто… впусти. Макс стоял молча, но его поза говорила: «Либо ты открываешь, либо мы стоим тут до утра». Квят тяжело вздохнул, борясь с собой. Он ненавидел эту ситуацию. Ненавидел Оскара за то, что тот довёл Ландо до побега. Но в глазах Оскара он видел что-то такое, что было знакомо ему по собственному отражению в зеркале последние два месяца — мучительную тоску и чувство вины. Цепочка с лязгом упала. Дверь открылась. — Заходите. Только тихо, соседи уже спят, — проворчал он, отступая вглубь крохотной, захламлённой, но чистой квартирки. Оскар вошёл первым. Он осмотрелся, и его взгляд упал на стол, где стояла почти полная бутылка дешёвой водки и один гранёный стакан. Картина была красноречивой. — Присаживайся, Сергеевич, — с горькой иронией произнёс Квят, сам опускаясь на единственный стул. — Места, как видишь, на всех не хватит. Голландец может у стенки постоять. Для антуража. Макс осуждающе посмотрел, но прислонился к косяку, приняв свою привычную сторожевую позу. Оскар сел на краешек дивана, заваленного старыми журналами. Он не знал, с чего начать. Просто сидел и смотрел на Квята, который налил себе в стакан водки, не предлагая гостям. — Ну? — хмуро спросил Квят, делая глоток. — Что нужно? Официальные извинения за сломанную жизнь моего друга передать? Или ключи от новой квартиры в Питере привезли? Там, говорят, тоже высотки есть. Оскар вздрогнул от яда в его голосе, но не огрызнулся. — Он… — голос Оскара снова подвёл его, став тихим и хриплым, — он говорил про Питер? В записке? — В записке сказано ровно то, что там написано, — отрезал Квят. — А что он говорил мне… это между нами. Может и в Питере, мои догадки. Я ему друг. А ты кто? Кем он был для Ландо? Покупателем? Наваждением? Ошибкой? Или… или всё-таки чем-то большим? Теперь он знал ответ для себя. Но для Ландо? — Я не знаю, — честно ответил Оскар, опуская глаза. — Раньше думал, что… что владелец. Теперь понимаю, что был просто идиотом. Квят смотрел на него, и его озлобленность понемногу таяла, уступая место горькому любопытству. — Поздно пить «Боржоми», как говорится, — процедил он, но налил водки ещё в один стакан (видимо, свой запасной) и протянул Оскару. — Так что? Осознали, что проебали что-то ценное? Оскар взял стакан, кивнул. Выпил залпом. Дешёвая жгучая жидкость обожгла горло, но это было кстати. Физическая боль отвлекала от душевной. — Да, — выдохнул он. — Осознал. Слишком поздно. Он… он думает, что я его бросил. Ради чего-то там, в Австралии. — А разве не так? — спросил Квят прямо. — Нет! — голос Оскара сорвался. Макс у стены нахмурился. — Мать… отец… Они держали меня там! Я не мог… Я не мог объяснить им… — Он замолчал, снова чувствуя всю унизительность своего положения. Взрослый мужчина, запертый мамочкой. Квят слушал, попивая свою водку. Потом сказал спокойнее: — Ландо не из тех, кто любит объяснения. Он из тех, кто смотрит на поступки. Твои поступки сказали ему: «Я остаюсь. Моя другая жизнь важнее». Он поверил поступкам. А не твоим… там, звонкам. Оскар сжал стакан так, что пальцы побелели. — Что мне делать, Дань? — спросил он, и в этом обращении по имени, в этой мольбе не было ни капли высокомерия. — Как найти его? Как… как сказать? Квят долго смотрел на него. Потом покачал головой. — Не знаю, Пиастров. Честно. Если бы знал — может, и сам бы уже был в Питере. Он написал «май-июнь». Значит, может вернуться. А может, и нет. Он сильный. Он выживет и без тебя. Может, даже счастливее будет. — Он посмотрел Оскару прямо в глаза. — Ты готов к такому варианту? Что он тебя больше не хочет? Что твоя любовь… — он произнёс это слово с лёгким сарказмом, — твоя любовь ему не нужна? Оскар замер. Готов ли он? Нет. Ни капли. Но это был возможный исход. И это было страшнее, чем пуля в темноте. — Нет, — прошептал он. — Не готов. Но если это так… я должен услышать это от него. Лично. Чтобы… чтобы знать. Квят вздохнул. Он допил свой стакан, поставил его со стуком. — Тогда жди мая. Или ищи сам, как твой голландец, без толку. Но если найдёшь… будь осторожен. Он уже не тот Ландо, которого ты знал. Тот, что уехал… он сильнее. И, наверное, злее. На тебя. На себя. На весь этот еб… этот мир. Оскар кивнул. Он и сам это понимал. Он поднялся с дивана, пошатнувшись — от усталости, от алкоголя, от эмоций. — Спасибо, — сказал он Квяту. Не за информацию. За то, что впустил. За то, что не выгнал сразу. За этот глоток жгучей правды и дешёвой водки. — Не за что, — мрачно буркнул Квят. — И, Пиастров? Если навредишь ему ещё раз… я, может, и не голландец, но что-нибудь придумаю. Оскар посмотрел на него и снова кивнул. Это была не угроза. Это было обещание друга. И он это уважал. Они вышли в зловонный подъезд. Оскар шёл, опираясь на стену, а Макс шёл рядом, наготове, чтобы подхватить. — Домой? — спросил Макс, когда они сели в машину. — Нет, — сказал Оскар, глядя в тёмное окно. — Просто езжай. Куда-нибудь. Мне нужно… подумать. О том, кто я. И что я натворил. И как теперь всё исправить. Если это вообще возможно. Макс завёл двигатель. Машина тронулась, увозя их в ночную Москву, которая уже не была для Оскара полем битвы, а стала огромным, безразличным лабиринтом, в самом сердце которого, возможно, потерялся единственный смысл всей его безупречно выстроенной, и такой пустой жизни.