Красотка

На следующий день, ближе к вечеру, когда Квят пытался заставить себя сходить в магазин и в целом — продолжить жить, в дверь снова раздался стук. Тот же твёрдый, настойчивый стук, что и вчера. Квят замер, сжимая в руке пустую пачку сигарет. Внутри всё сжалось от раздражения и усталости. — Блядь, — громко, на всю квартиру, пробурчал он, бросая пачку на стол. — Если это опять ты, Пиастров, я тебе эту твою зажившую руку обратно сломаю! Он дернул дверь, уже готовый выпалить поток ядовитого сарказма, и замер. Слова застряли у него в горле. На пороге стоял не Оскар Пиастров. Стоял Ландо. В той же потрёпанной джинсовой куртке, с небольшим рюкзаком за плечами, ветер с лестницы трепал его тёмно-медовые кудри. Он выглядел… другим. Не измождённым, нет. Но более взрослым. В его глазах, всегда таких выразительных, была какая-то новая глубина — смесь усталости, решимости и чего-то неуловимого, печального. Он пах холодным весенним воздухом, дорогой и чужим. Квят ахнул. Внутренне. Внешне он просто стоял, разинув рот, не в силах вымолвить ни слова. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Вчера — Пиастров, разбитый, пьющий водку на его диване. Сегодня — Ландо, живой, настоящий, на пороге. — Дань. Пропустишь? Этот простой вопрос вывел Квята из ступора. Он ахнул уже вслух, коротким, резким выдохом. — Ты… блядь… Ландык? — выдавил он, всё ещё не веря глазам. Ландо слабо улыбнулся, уголки его губ дрогнули. — Вроде того. Замёрз, можно я внутрь? Квят, не говоря ни слова, рванулся вперёд, схватил Ландо за куртку и буквально втащил его в квартиру, хлопнув дверью так, что стёкла задребезжали. Он защёлкнул цепочку, замок, сделал всё автоматически, не отрывая от друга шокированного взгляда. — Ты… ты где был? — прошептал Квят, отступая на шаг и вглядываясь в него, будто проверяя, не мираж ли. — Питер? — Питер, — кивнул Ландо, скидывая рюкзак на пол. Он огляделся. Всё было так же, как два месяца назад. Только воздух казался гуще от невысказанного. — Как ты догадался? — Не, я… я не знал точно, — Квят провёл рукой по лицу. — Просто… логика. Куда ещё? В Беларусь не поехал бы, там мать спрашивать будет. А Питер… далёко, но не заграница. Подходит. — А ты… как? — наконец спросил Ландо, его взгляд скользнул по лицу Квята, отметив усталость и напряжение. — Тут всё… нормально? «Нормально» — это было его новое любимое слово. Оно ничего не значило и значило всё сразу. — Нормально? — Квят вздохнул. — Нормально, блять? Клуб закрыт, «бригадира» посадили, я работу новую найти не могу, потому что все знают, откуда я! А ещё ко мне тут всякие шишки захаживают, выпивают, ноют о своей несчастной любви! Нет, Ландык, не нормально тут совсем! Ландо внимательно слушал, не моргнув. При слове «шишки» и «несчастной любви» его глаза сузились, но он промолчал. — Какие шишки? — спросил он нейтрально. Квят заколебался. Сказать? Не сказать? Но врать сейчас, когда Ландо сам пришёл, было бы предательством их дружбы. — Пиастров, — выпалил он. — Вчера был. С голландцем. Пил тут водку. Рыдал в жилетку, что осознал, как тебя любит, и что всё проебал. Он выложил это резко, грубо, наблюдая за реакцией. Ландо не дрогнул. Ни один мускул на его лице не дрогнул. — Любит, — повторил Ландо без интонации. Как будто пробовал на вкус странное, незнакомое слово. — Интересно. И где же он теперь, этот… влюблённый? — Не знаю, — честно сказал Квят. — Уехал вчера пьяный и несчастный. Говорил, будет ждать мая. Или искать. — Он шагнул ближе. — Ландо, слушай… он… он выглядел нехорошо. Не таким, как раньше. Сломанным. Ландо отвернулся, делая вид, что поправляет рукав куртки. Его пальцы слегка дрожали. — Ему и не надо было быть «таким, как раньше». Таким он и довёл всё до этого, — сказал он тихо, но твёрдо. — Дань, я не за этим пришёл. Я… я решил вернуться раньше. Посмотреть. Подумать ещё раз. Может, тут… — он махнул рукой, — может, тут ещё есть что-то для меня. Или уже нет. — А у тебя… есть для меня что-то? Или ты тоже скажешь «отстань»? Квят почувствовал, как у него внутри всё обрывается. Он подошёл и крепко, по-мужски, обнял Ландо, хлопнув его по спине. — Идиот, — прохрипел он. — Ты же знаешь. Друзья — это навсегда. Без вариантов. Садись. Рассказывай. Про Питер. Про всё. А про Пиастрова… — он вздохнул, — про него потом. Если захочешь. Или никогда, если не захочешь. Ландо позволил себе расслабиться в этом объятии на секунду. Потом осторожно высвободился. В его мире, где всё было таким зыбким, эта дружба оставалась единственной твёрдой почвой под ногами. — Есть выпить? — спросил он, слегка улыбаясь. — Осталось со вчерашнего визита высоких чувств, — мрачно пошутил Квят, направляясь к столу с бутылкой. Ландо сел на диван, на то самое место, где вчера сидел Оскар. Он смотрел, как Квят наливает, и думал о странном круговороте событий. Пиастров был здесь. Говорил о любви. И теперь он, Ландо, сидел тут же, вернувшись, как и обещал, только раньше. И самый главный вопрос теперь звучал не «любит ли он меня?», а «нужна ли мне его любовь?». И ответа у него всё ещё не было. Водка на этот раз горела иначе. Не как лекарство от отчаяния, а как ритуальный напиток между друзьями, которые давно не виделись. Ландо сидел, развалившись на диване, и понемногу оттаивал, под треск радиоприёмника и привычную обстановку Квятиной берлоги. — Питер, — начал он, глядя в стакан. — Он… другой. Высокий. Светлый. И тихий. Хотя, может, это я такой стал. И он рассказывал. Не торопясь, с редкими улыбками. — Маргарита — моя…. Мой кіраўнік. Бывшая актриса. Говорит, у меня «пластика хорошая, а вот с покорностью беда». Заставляет полы мыть и говорит «терпи, красавчик, это медитация». Живёт на Невском с пятью кошками и портретом Высоцкого и Булгакова. Тётя Таня — соседка. Блокадница. Сушит сухари «на чёрный день» и каждый вечер слушает «Пиковую даму» по радио. Сначала смотрела на меня как на бандита, а потом стала борщом кормить. Говорит: «Парень, ты хоть и немой какой-то, но глаза не пустые». Серёга и Алёна. Нормальные. Простые. Серёга с Мурманска, гитарист-неудачник. Алёна — будущий визажист, практикуется на мне. Пьют дешёвое вино, мечтают о море. Не спрашивают ни о чём. — Он сделал паузу. — Им… им надо двоим съездить в Москву. Показать им. Они такие… живые. Настоящие. Не из нашего… болота. — А учёба? — спросил Квят. — Подал документы. В три места. На парикмахера, на менеджера и… и на хореографа. На самый дурацкий вариант. — Ты же танцевать любишь. — Любил, — поправил Ландо тихо. — Сейчас не знаю. Может, это было просто оружие. Чтобы выжить. А может… — он не договорил. — Посмотрим, куда возьмут. Он допил свою стопку, поставил её на стол с лёгким стуком. — А по тебе, Дань, я скучал, — сказал он просто, без пафоса, глядя прямо в глаза другу. — Дико. Тут, в Москве, без тебя… как без руки. Даже в Питере. С Серёгой и Алёной хорошо, но они… они не ты. Они не знают, какой я был. А ты знаешь. И всё равно здесь. Квят сглотнул ком в горле, кивнул, не в силах ничего сказать. Это было высшее признание. — А теперь про чувства, — произнёс он тихо, и голос его стал плоским, будто он докладывал о погоде. — Ты говоришь, он тут был. Что «любит». — Он произнёс это слово, будто пробуя на язык осколок стекла. — Я… я в Питере думал, что это пройдёт. Что выбью его из головы, как дурь. Работал. Дружил. Гулял. Всё было нормально. До тех пор, пока не оставался один. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Понимаешь, Дань… я не могу его выключить. Он везде. В тишине в комнате — я слышу его голос с этим дурацким акцентом. Даже когда Алёна красила мне лицо, я думал… думал, а что бы он сказал? Посмеялся бы? Или… или посмотрел бы так, будто я самый красивый дурак на свете? Голос Ландо задрожал, но он взял себя в руки. — Я злился. Страшно. Думал: как он смеет? Появился, купил клуб, влез в мою жизнь, пообещал «не любовь, но владение», а потом… исчез. Оставил меня в этой пустой квартире с васильками, которые сдохли. Я ненавидел его. Каждую ночь. А потом… потом ненавидел себя. Потому что даже сквозь эту ненависть… — он закрыл глаза, — даже сквозь неё я скучал. По его взгляду. По его тишине. Я раньше такого не чувствовал. Дань. Никогда. Квят сидел, не дыша, слушая эту исповедь. Он видел, как трудно это даётся Ландо — говорить о таких вещах вслух. — И теперь ты говоришь, он «любит», — продолжил Ландо, открыв глаза. В них стояли слёзы, но он не давал им скатиться по щекам. — А я… я даже не знаю, что с этим делать. Потому что мои чувства — это не красивая история. Это боль. Это страх, что он снова исчезнет. Это знание, что я для него всегда буду «аномалией», «сбоем». А я… я не хочу быть сбоем. Я хочу быть… — он искал слово, — важным. Настоящим. Не проектом. А если это любовь… то она должна быть про что-то другое, да? Не про желание присвоить. А про… про желание быть рядом. Даже когда тяжело. Даже когда страшно. Он выдохнул, обессиленно опустив голову. — И я не знаю, способен ли он на это, этот Оскар Пиастров. Я не знаю, хочу ли я снова проверять. Может, лучше просто уехать обратно в Питер, поступить в колледж, забыть. Стать другим человеком. Тот Ландо, что был влюблён в него… он слишком много страдал. Может, его и правда стоит похоронить здесь, в Москве. Он закончил. Сказано. Всё. Его боль, его страх, его невозможная любовь — всё выложено на стол рядом с недопитой бутылкой. Квят медленно поднялся, подошёл, сел рядом на диван, обнял Ландо за плечи. — Похоронить не получится, — тихо сказал он. — Он в тебе. Как шрам. Ты можешь его не трогать, но он есть. И только ты решаешь — это шрам от раны, которая калечит, или… или отметина о том, что ты выжил в самой жёсткой битве. А насчёт него… — Квят вздохнул. — Я видел его вчера. Это был не тот Сергеич, который покупал клубы. Это был… просто человек. Очень потерянный человек. Может, он и правда понял что-то. А может, нет. Но если ты хочешь знать наверняка… тебе придётся это выяснить. Лично. И быть готовым к любому ответу. Даже к самому горькому. Ландо кивнул, прижавшись лбом к плечу друга. Он приехал за ответами. И первый, самый страшный шаг — признаться в своих чувствах — он сделал. Следующий шаг был ещё страшнее: встретиться с источником всей этой боли и надежды. И посмотреть ему в глаза. Чтобы решить: прощаться навсегда или… или попробовать начать всё сначала. Но уже по-другому. Алкоголь сделал своё дело — притупил бдительность, размягчил железную самодисциплину. Сначала это был просто тихий, прерывистый вздох. Потом плечи задрожали. Квят почувствовал, как его друг начинает дрожать в его объятии — не от холода, а от внутреннего бурава, который высверливал наружу всё накопленное горе. — Дань… — прошептал Ландо, и голос его был поломанным, детским, каким Квят не слышал его с тех пор, как тот приехал в Москву восемнадцатилетним пацаном. — Мне так… так страшно. И тогда потекли слёзы. Не красивые, не тихие. А тяжёлые, горькие, душащие. Они лились из закрытых глаз, оставляя мокрые пятна на кофте Квята. Ландо не рыдал навзрыд, он плакал почти беззвучно, но всем телом — его спина дрожала, пальцы впились в ткань рукава Квята, будто он держался за единственную опору в штормящем море. — Я не хочу… не хочу чтобы это была просто отметина, — выдавил он сквозь слёзы. — Я не хочу просто выжить. Я хочу… я хочу, чтобы это было не зря. Все эти пиздецовые чувства. Эта боль. Чтобы… чтобы из этого выросло что-то хорошее. А вдруг нет? А вдруг я сейчас пойду к нему, а он… а он посмотрит на меня как на дуру? Или снова скажет что-то про «систему» и «аномалии»? Я… я не выдержу этого, Дань. Я сломаюсь окончательно. Ад кахання адзіны боль. Чаму. Лепей не адчуваць нічога. Он говорил сквозь слёзы, и слова были обрывистыми, несвязными, но Квят понимал каждое. Это был страх не отвержения, а обесценивания. Страх, что его любовь, такая огромная и мучительная, окажется для Оскара всего лишь очередным «интересным кейсом». Страх, что он снова станет не человеком, а «головоломкой», которую разгадали и отложили в сторону. Квят не говорил пустых утешений. Он просто крепче держал его, позволяя выплакаться, зная, что эти слёзы копились с того самого дня, как Оскар задержался в Австралии. С того дня, как Ландо принял решение бежать. С каждой ночью в чужом Питере, с каждой улыбкой Серёге и Алёне, за которой скрывалась пустота. — Всё, всё, — тихо приговаривал Квят, похлопывая его по спине, как когда-то, наверное, делала его мать в Гродно. — Выплачь. Выпусти всю эту дрянь. Ты сильный. Сильнее, чем думаешь. И если он дурак и не увидит этого… то это его потеря. Его огромная, идиотская потеря. А ты… ты будешь жить. С шрамом или без. Но будешь. Ландо плакал, пока слёзы не иссякли сами, оставив после себя опустошение и странное, лёгкое онемение. Он отстранился, вытер лицо ладонями, смущённо, по-детски. Глаза были красными, опухшими, но в них, сквозь пелену слёз, появилась какая-то новая, хрустальная ясность. — Гамон, — хрипло выдохнул он, пытаясь улыбнуться. — Извини. Накатило. — Да пошёл ты, — буркнул Квят, но в голосе его была облегчённая нежность. — На то я и друг, чтобы на мне твои слезливые потроха вывешивать. Ландо кивнул, отпил воды из стакана, который Квят сунул ему в руки. Горечь и отчаяние выплакались. Осталась усталость. И решение. Он больше не боялся. Вернее, боялся, но этот страх уже не парализовал. Он видел его, принимал как часть пакета — вместе с любовью, с болью, с надеждой. — Ладно, — сказал Ландо, голос его снова стал твёрже. Он поставил стакан. — Значит, так. Я здесь. Он, по твоим словам, тоже где-то здесь. И «любит». — Он снова произнёс это слово, но теперь без сарказма, а с долей горького любопытства. — Значит, пора выяснять. Но… не сегодня. Сегодня я просто побуду здесь. С тобой. Как раньше. А завтра… завтра будет новый день. — Как скажешь, командир. Значит, сегодня — водка, сало, если найду, и разговоры ни о чём. А завтра… завтра посмотрим, что преподнесёт нам этот ебучий город. И твой ебучий Пиастров. — Ён не мой трахнуты Піастраў. — Какой-какой… — Божа, ябучы лепей? — Уже да… Ландо сидел, откинувшись на спинку дивана, и смотрел на потолок, где трещина образовывала причудливую карту. Внутри было пусто, но уже не так больно. Как будто гнойник вскрыли. Он вздохнул, вернувшись к практическим вопросам. Питерские планы никуда не делись, но они стали более гибкими. Он больше не беглец. Он — человек с вариантами. — Дань, — начал он, глядя уже не в потолок, а на друга. — Я… я, наверное, останусь тут. В Москве. До учебного года, во всяком случае. Если, конечно, ты не против. Квят, чистивший апельсин, поднял на него взгляд. — Против? Ты о чём? Конечно, оставайся. Места хватит. — Не в том дело, что места, — покачал головой Ландо. — Я про… надолго. Не на пару ночей. Я заплачу за свою половину коммуналки, за еду. И… — он сделал паузу, — и тебе помогу. Деньги у меня есть. Накопил. В Питере почти не тратил. Он говорил это не из гордости, а как деловое предложение. Он видел, в каком состоянии Квят — работы нет, перспектива туманна. И он не хотел быть обузой. Он хотел быть партнёром. Опорой, как и Квят только что был опорой для него. Квят отложил апельсин, вытер руки. — Ландык, тебе не надо… — Надо, — мягко, но непреклонно прервал его Ландо. — Ты же мне только что говорил про друзей. Друзья — это навсегда и без вариантов. Так? Значит, и я для тебя — друг. А друзья помогают. У меня есть деньги. У тебя сейчас — не очень. Значит, я помогаю. Потом, когда ты устроишься, отдашь. Или не отдашь. Не важно. Главное — мы оба будем на плаву. А я… — он обвёл взглядом комнату, — а мне нужно где-то быть. Где меня знают. Не в той пустой консервной банке, что снял Пиастров. А здесь. Он произнёс это, и для обоих стало ясно: эта комната — его настоящий, некупленный, не подаренный якорь в Москве. Место, где его принимают не за красоту или связи, а просто так. — Ты, блять, вырос там, в Питере, — пробормотал он, снова принимаясь за апельсин, чтобы скрыть эмоции. — Ладно. Будь по-твоему. Платишь половину. И помогаешь с продуктами. Но не переплачивай, я не нищий. — Считай, инвестиция в нашего общего будущего парикмахера или хореографа, — с лёгкой улыбкой сказал Ландо. — Если, конечно, они меня возьмут. — Возьмут, — уверенно бросил Квят. — С такими-то глазами и упрямством. Куда денутся. Они помолчали. План на ближайшие месяцы был очерчен. У Ландо теперь была база. Точка отсчёта. Не бегство в неизвестность Питера, а сознательное возвращение в Москву, но на своих условиях. С деньгами в кармане, с поданными документами в колледжи и с другом рядом. — А что с… ним? — осторожно спросил Квят, кивая в сторону, будто Оскар мог стоять за дверью. Ландо вздохнул. — Не знаю. Сейчас — ничего. Я не побегу его искать. Если он правда… если он правда что-то понял, то найдёт. Москва не такая уж большая. А я… я буду жить. Здесь. С тобой. Готовиться к экзаменам. Искать тут подработку, может. А там… посмотрим. Он больше не объект чьего-то интереса. Он субъект собственной жизни. И если Оскар Пиастров захочет снова войти в эту жизнь, ему придётся это делать на новых условиях. Не как охотник, а как проситель. Или как равный. Квят кивнул, удовлетворённый. Его друг вернулся не сломленным, а закалённым. И теперь у них был план. И, что важнее всего, — они были вместе. Два одиночества в одной комнате, которые вдруг перестали быть одинокими. — Ну что ж, — сказал Квят, разламывая апельсин пополам и протягивая одну часть Ландо. — Добро пожаловать домой, сосед. Опять.

***

Неделя прошла в странном, тягучем ожидании. Оскар метался по Москве, используя все свои, уже пошатнувшиеся, ресурсы. Он искал Ландо не как бизнес-актив, а как человека, потерявшего рассудок. Но Ландо, научившийся за месяцы в Питере быть невидимкой, не оставлял следов. Макс разводил руками: «Он профессионал в исчезновении, Оскар». Отчаяние гнало Оскара к единственному известному адресу — квартире Квята. Он знал, что бармен будет враждебен, что дверь может захлопнуться перед носом. Но он не мог больше ждать. 9 мая на носу — та самая дата из записки, обещанное время. А он не находил покоя. В тот день Квят, поддавшись на уговоры Ландо («давай, я сварю, ты сходи, купи хлеба и колбасы нормальной, а не этой резины»), отправился в магазин. Ландо остался один, насвистывая что-то под нос и помешивая на крохотной плитке картошку. И в этот самый момент раздался стук. Тот самый, твёрдый, настойчивый, который Квят окрестил «стуком рока». Ландо замер с половником в руке. Сердце забилось чаще, предчувствуя беду. Неужели Даня забыл ключи? Но Квят стучал бы иначе — нервно, с матом. Стук повторился. Более настойчиво. Ландо медленно поставил кастрюлю на выключенную конфорку, вытер руки о фартук (старый, тёти Танин, с цветочками). Он подошёл к двери, не спрашивая «кто?». Инстинкт подсказывал молчать. Но стук был таким требовательным, таким… знакомым в своей уверенности, что рука сама потянулась к цепочке. Макс? Он отщёлкнул цепочку, повернул ключ и открыл дверь — не широко, но достаточно, чтобы увидеть…