Красотка

На пороге стоял Оскар Пиастров. Он выглядел… не так. Бледнее. Тоньше в лице. В глазах, всегда таких холодных и расчётливых, бушевала смесь ярости, надежды и такого глубокого утомления, что Ландо на секунду забыл дышать. На нём был тот же дорогой пиджак, но сидел он как-то мешковато, будто Оскар за неделю сбросил вес. И этот его знаменитый акцент, кажется, проступал даже в молчании, в самой напряжённой линии его губ. Они смотрели друг на друга через узкий проём. Секунда. Две. Три. Четыре. Оскар моргнул, как бы отгоняя видение. Его губы беззвучно сложились в имя, которое он, видимо, не ожидал произнести: «Ландо?» Тот стоял, вжавшись в косяк, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Все его планы о «выжидательной позиции», о трезвой встрече — рассыпались в прах. Перед ним был не абстрактный Пиастров, а самый что ни на есть настоящий! Оскар сделал шаг вперёд, инстинктивно, будто боясь, что видение исчезнет. — Ты… — его голос сорвался, стал хриплым, густым от акцента. — Ты здесь. Ландо не нашёл, что сказать. Все его репетированные речи испарились. Он просто стоял и смотрел на Оскара, чувствуя, как по спине бегут мурашки от страха, от гнева, от дикой, нелепой надежды. А Оскар, похоже, тоже потерял дар речи. Он смотрел на Ландо, на его живые, чуть испуганные глаза, на знакомые кудри, и, кажется, пытался убедиться, что это не галлюцинация. Оскар нашёл его. Не 9 мая. Не по плану. Случайно. И теперь им обоим предстояло решить, что с этим делать. Ландо почувствовал, как ноги подкашиваются. Ему нужно было опереться, но позади была только стена узкого коридорчика. Он отступил на шаг, сполз по ней и опустился на корточки, уткнувшись лбом в согнутые колени. Не от страха. От перегрузки. Оскар молча переступил порог, аккуратно закрыл за собой дверь. Затем, не глядя по сторонам, он опустился на пол напротив Ландо. Так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Оскар смотрел на согнутую спину Ландо, на затылок с непослушными кудрями, и его собственная боль сжала горло так, что он едва мог дышать. — Я искал тебя, — прошептал он. — Всё... Всё, блять, время. Думал, ты исчез. Оказалось… оказалось, ты здесь. — И что? Нашёл. Чего хотел? Оскар закрыл глаза. Этот холодный, отстранённый тон больно резал. — Хотел… хотел увидеть тебя. Убедиться, что ты жив. Что с тобой всё… — он не смог сказать «нормально». Это слово теперь было для них обоих проклятием. — Жив, — откликнулся Ландо, всё так же не глядя на него. — Как видишь. И всё… «нормально». Так что можешь идти. Миссия выполнена. — Ландо, пожалуйста… посмотри на меня. В его голосе прозвучала такая беспомощная мольба, что Ландо не выдержал. Он медленно поднял голову. Их взгляды встретились. Оскар увидел то, чего боялся больше всего: в этих прекрасных глазах не было ни любви, ни ненависти. Была усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость и… осторожность. Как у дикого котенка, которого однажды уже ранили. — Я не за тем, чтобы «выполнять миссию», — с трудом выдавил Оскар, глядя прямо в эти глаза. — Я пришёл, чтобы… чтобы сказать тебе, что я был идиотом. Глупым, слепым, высокомерным идиотом. Ландо молчал, просто смотрел. — Я думал, что ты моя аномалия. Сбой. Что я хочу тебя присвоить, — Оскар говорил быстро, срываясь, его акцент гудел, как трансформатор. — А потом ты исчез. И я понял… я понял, что сбой — это я. Что без тебя… всё это, — он махнул рукой, будто указывая на весь свой бизнес, на деньги, на статус, — всё это просто пыль. Бессмысленная пыль. А ты… ты был единственным, что имело значение. Единственным, кто заставил меня чувствовать. По-настоящему. Не как машину. А как человека. Которому может быть больно. И страшно. И… одиноко. Он замолчал, переводя дух. Признание выходило мучительно, каждое слово обжигало губы и горло. — И когда ты спрашивал «что с рукой»… когда ты… когда ты гладил мне руку… это было лучше… Лучше всего, что у меня когда-либо было. И я это про… проёбал. Из-за страха. Из-за глупости. Из-за того, что не мог назвать вещи своими именами. Даже самому себе. Я прочитал твою записку, — продолжил Оскар. — «Отстаньте». Это было самое страшное, что я когда-либо читал. Потому что я понял, что заслужил это. Что ты прав. Но… но я не могу отстать, Ландо. Я не могу. Потому что то, что я чувствую к тебе… — он сделал глубокий вдох. — Это любовь. Я тебя люблю. Не как вещь. Не как проект. А просто. Безумно. Болезненно. Люблю. Ландо смотрел на него, и по его щеке медленно скатилась одна единственная слеза. Он даже не заметил её. — Доказательство, — прошептал Ландо. — Ты говорил, что хочешь доказать, что твой интерес не к картинке. — Это и есть доказательство, — ответил Оскар, в его глазах стояли слёзы, которых он не стыдился. — Я здесь. На полу. Говорю тебе это. Не в купленном клубе. Не по телефону. Здесь. И я не уйду, пока ты не скажешь мне уйти. И даже тогда… даже тогда я буду где-то рядом. Потому что ты — часть моего мира. Та часть, без которой этот мир превращается в пустыню. — Спасибо за сказку, Пиастров. Очень красиво. Тронут. А потом что? Катишь отсюда к своей девушке в Австралию? Или уже жене? Оскар, всё ещё находясь в эмоциональном трансе после своего признания, просто моргнул. Его мозг, только что выдавший самое сокровенное, не смог обработать этот вопрос. Он смотрел на Ландо пустыми глазами. — Чего? — выдавил он, не понимая. — Чего, чего… Девушка. Жена. Та самая, ради которой ты задержался. Ради «семейных дел», которые «скучные и не стоят внимания». Ну? Какая она? Блондинка? Рыжая? Или, может, и вовсе… как я? — он произнёс это с ощущаемой саркастичностью. — А я твоя девица на стороне? Утешение для командировок в дикую Россию? Оскар сидел, не двигаясь, его лицо выражало полное, абсолютное недоумение. Он даже пальцем на себя показал, будто проверяя, о нём ли речь. — У меня… девушка? Жена? — он произнёс это так, словно слова были на неизвестном языке. — Ландо, о чём ты? У меня нет никого! Никогда не было! Ландо не слушал. Боль и подозрения, копившиеся месяцами, вырвались наружу лавиной. — А если это и жена, Боже… — его голос задрожал, но не от слёз, а от ярости. — А если с детьми? Им нужен нормальный отец. А не такой, что нашёл себе экзотическое развлечение в московском клубе, поиграл в одержимость, пообещал «владение», а потом, когда стало жарко, свалил обратно в свою правильную жизнь к правильной семье! Ты думаешь, я не видел таких? Видел. И знаю, как это кончается для «развлечения». Оскар попытался встать, сделать шаг к нему, чтобы остановить этот поток, объяснить, доказать. Но Ландо был быстрее. Он резко поднялся с пола и, прежде чем Оскар успел что-то понять, врезал ему пощёчину. Звук был негромким, а удар был несильным, чтобы сбить с ног, но достаточно резким, чтобы остановить и ошеломить. Оскар отшатнулся, прижав ладонь к щеке. В его глазах читалась не столько боль, сколько шок. Его ударили. Его, Оскара Пиастрова, ударили по лицу. И сделал это Ландо. Человек, которого он только что назвал любовью всей своей жизни. — Не подходи, — тихо, но чётко сказал Ландо, его дыхание сбилось. — Веди разговор отсюда. Сидя. Или уходи. Оскар медленно опустился обратно на пол, всё ещё держась за щёку. Шок сменился каким-то странным, горьким пониманием. Вот оно. Вот цена. Цена его молчания, его уклончивости, его неспособности быть честным. Он заслужил не только недоверие. Он заслужил эту пощёчину. — Никакой девушки нет, — тихо, но очень чётко сказал Оскар, глядя на Ландо снизу вверх. Его лицо горело, но в глазах не было злобы. Только отчаянная серьёзность. — Никакой жены. И уж тем более детей. Клянусь тебе чем угодно. Мать хотела меня женить на дочери своего партнёра лет семь назад. Я отказался. Больше ни с кем. Никогда. Ты… ты первый. И единственный. Говорю сразу, парня или мужа у меня тоже нету. Из нетрадиционных был только друг. Поверь мне, ничего с ним меня не связывает. Ландо стоял, всё ещё на взводе, сжав  кулаки. Он слышал слова, но не верил. — А почему тогда? Почему задержался? Почему не мог сказать? «Семейные дела»? Отец и мать держали тебя из-за дел? Или потому что испугались, что их сын связался с русской шлюхой из ночного клуба? — Потому что я не мог им сказать правду! — выкрикнул Оскар, и в его голосе прозвучала вся накопленная ярость и унижение. — Что я, их сын, чуть не погиб в Москве, а теперь рвусь обратно не за деньгами, а за… за мужчиной! За танцовщиком! Не смей называть себя шлюхой! Они бы не поняли! Отец сломал бы мне вторую руку, а мать… мать бы просто не пустила меня никогда! Я был в ловушке! И я… я был трусом. Я боялся их потерять. А потерял тебя. И это в тысячу раз хуже. Он говорил, и слёзы снова навернулись ему на глаза, но теперь это были слёзы ярости на себя. — Ты прав. Доверие надо заслужить. А я его разрушил. Одним своим молчанием. Своей ложью про «скучные дела». Я дал тебе все основания думать худшее. И теперь… теперь я должен это исправить. Не словами. Делами. Но сначала… сначала ты должен хотя бы поверить, что никакой жены нет. Проверь. Дай Максу задание. Он найдёт любую информацию. Или… позвони моей матери. Спроси. Я дам тебе номер. — Он говорил это с отчаянной искренностью человека, у которого не осталось никаких карт, кроме голой правды, какой бы неприглядной она ни была. Ландо слушал. Его дыхание постепенно выравнивалось. Ярость от удара немного улеглась, уступив место ледяному, аналитическому напряжению. Он видел боль в глазах Оскара. Видел унижение. Видел, что тот не лжёт сейчас. Но одно «сейчас» ничего не стоило. — Доверие, Оскар, — медленно произнёс Ландо, опускаясь на корточки, но уже не прижимаясь к стене, а как бы занимая позицию напротив, — оно как стекло. Разбил — склеишь, но трещины будзе заўсёды бачна. Ты его разбил. Твоим отсутствием. Твоими туманными причинами. Своей жизнью там, куда я не мог заглянуть. И теперь… теперь одной сказкой о любви его не склеить. Даже если это и не сказка. Оскар кивнул, не отрывая от него взгляда. — Я знаю. Что мне делать? Скажи. Что угодно. — Начать с начала, — тихо сказал Ландо. — Без покупки клубов. Без васильков зимой. Без пустых обещаний. С нуля. И доказать, что ты… что ты можешь быть постоянным. Что я для тебя не аномалия, а… — он запнулся, — а норма. Часть той самой «скучной жизни», от которой ты никогда не сбежишь. Сможешь? Оскар смотрел на него, на это прекрасное, яростное, раненое лицо, и впервые за долгое время почувствовал не панику, а твёрдую, холодную решимость. — Да. Смогу. Попробую. Каждый день. Пока ты не поверишь. Или… или пока не скажешь мне уйти навсегда. Это было не романтичное обещание. Это был контракт. Самый важный в его жизни. Контракт на исправление ошибок. На завоевание доверия. На доказательство любви не словами, а временем, терпением и присутствием. Оскар кивнул, приняв его. Он понимал, что все его деньги, вся его власть ничего не значат перед этой простой просьбой. Доверие нельзя купить. Его можно только заработать. Поступками. Ландо, сказав это, почувствовал не облегчение, а колоссальную усталость. Всё сказано. Всё выставлено на стол. Он медленно поднялся с корточек, оперся о стену. Ему нужно было пространство, воздух. И тогда Оскар сделал то, чего никогда не делал. Ни перед кем. Он не встал. Он переставил колени и подполз к Ландо. Не как раб, а как проситель, признающий свою вину. Он остановился в шаге от него, всё ещё на коленях. Его взгляд был опущен, он смотрел на пол, на пыль у своих дорогих туфель и у стоп Ландо в носках. Оскар протянул руку. Не к лицу, не к бедрам — к этому он не имел права даже прикасаться. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрогнули и осторожно ухватились за край простой хлопковой футболки Ландо. За ту самую ткань, что касалась его кожи. Это был жест предельной уязвимости и подчинения. — Прости, — прошептал он, и голос его был сломанным, лишённым всего, кроме стыда и боли. — Мне так… так стыдно. За всё. За ложь. За молчание. За то, что заставил тебя думать… такое. Я не оправдываюсь. Просто… прости. Если сможешь когда-нибудь. Ландо смотрел на него сверху, на эту гордую, сломанную голову, склонившуюся у его ног, на пальцы, вцепившиеся в ткань его футболки, как утопающий в соломинку. Сердце его сжалось. Он всё ещё злился. Всё ещё не доверял. Но эта картина… она растапливала лёд внутри него быстрее, чем любые слова. Оскар сидел на коленях, и его вторая щека, та, что не была затронута пощёчиной, теперь горела от внутреннего жара стыда. Он ждал. Безмолвно. Приняв любую волю Ландо. Ландо медленно опустил руку. Не для удара. Он осторожно, почти нерешительно, положил свою ладонь на голову Оскара. На эти идеально уложенные, теперь растрёпанные волосы. — Холод к щеке нужен? — тихо спросил Ландо. Его пальцы слегка задержались в волосах Оскара. Оскар вздрогнул от прикосновения, от вопроса. Он отрицательно качнул головой под его ладонью. — Нет. Не нужно. Спасибо. Потом, после паузы, Ландо сказал, и голос его стал чуть твёрже, но не жестоким: — Мне нужно время, Оскар. Много времени. Не дави. Не покупай ничего. Просто… будь. Если захочешь. И… спасибо, что искал. — Это «спасибо» было маленьким, хрупким мостиком назад. Признанием, что само желание Оскара его найти — что-то да значило. Затем, движением одновременно нежным и властным, Ландо слегка потянул его за волосы, притягивая его голову чуть ближе к себе, к своему животу. Не в объятие. А так, чтобы Оскар почувствовал его близость, его тепло, его дыхание. Это был жест, говорящий: «Я не отталкиваю тебя окончательно. Но и не впускаю обратно. Пока». Ландо не хранил маленькую обиду. Он хранил огромную, страшную рану недоверия. Но в этот момент он показал, что эта рана не смертельна. Что её можно лечить. Не словами. Не подарками. А вот этой тишиной. Этим прикосновением. Этим «спасибо, что искал» и этим «будь, если захочешь». Потом ладонь Ландо убралась. Он отступил на шаг, освобождая край своей футболки из пальцев Оскара. — Встань, — сказал он просто. — Пол не место для таких разговоров. Оскар медленно поднялся, его колени дрожали. Он посмотрел на Ландо. В глазах того всё ещё была боль, но уже не стена. А дверь. Закрытая, тяжёлая, но дверь. Они стояли друг напротив друга в бедной квартире, и между ними лежал долгий, трудный путь к «началу». Но первый, самый страшный шаг — шаг признания и покаяния — был сделан. И принят. Не с распростёртыми объятиями, но и не с захлопнутой дверью. С условием. С надеждой. И с тихой, взаимной, ещё не озвученной, но живой любовью, которая теперь должна была учиться говорить на языке не владения, а доверия. — Чай будешь? — спросил Ландо, кивая в сторону кухни. Голос его был ровным, бытовым. Как будто они только что обсуждали погоду, а не переживали эмоциональный апокалипсис. — У меня тут… э-э-э… «со вчерашнего визита высоких чувств», как говорит Даня, ничего не осталось. А вот чай есть. Оскар, всё ещё приходя в себя после всего, что произошло, медленно кивнул. Его мозг с трудом переключался с режима исповеди и покаяния на что-то столь обыденное. — Да… пожалуйста. Спасибо. Ландо повернулся, чтобы идти на крохотную кухню, но на полпути обернулся. На его лице промелькнула тень усмешки, которую Оскар так любил и так боялся потерять. — Чефир не нужно? Для крепкости духа. — Он произнёс это с лёгким белорусским растягиванием гласных, и в его глазах читалась смесь вызова и какой-то усталой нежности. Оскар уставился на него, моргнув. Его лингвистический процессор, и так перегруженный, завис на незнакомом слове. — Че… чефир? — переспросил он, и его акцент сделал слово совсем уж чужим. Ландо не удержался и улыбнулся. — Крепчайший чай, — пояснил он, уже отворачиваясь к плите, чтобы поставить чайник. — На зоне его варят. От всего лечит. Особенно от дурных мыслей и богатых поклонников. — Я, пожалуй, без чефира, — осторожно сказал он. — Дурных мыслей и так хватает. А от поклонников… — он запнулся, — я, кажется, сам от себя вылечиться пытаюсь. Ландо, стоя спиной к нему, услышал это. Его плечи слегка вздрогнули — то ли от смешка, то ли от чего-то другого. — Правильно, — пробормотал он себе под нос, насыпая заварку в закопчённый заварочный чайник. — Самолечение — оно самое эффективное. Оскар не знал, что делать со своими руками. Он медленно подошёл к столу, сел на один из двух шатких стульев. Смотрел на спину Ландо, на знакомый изгиб шеи, на кудри. Он был здесь. В одной комнате. Дышал одним воздухом. И предлагал ему чай. После всего. Это было чудо. Страшное и прекрасное. Чайник засвистел. Ландо рассыпал заварку по стаканам, залив кипятком. Поставил один стакан перед Оскаром, другой — напротив, себе. Садиться рядом он не стал. Дистанция. — Сахар есть, если нужно, — сказал он, садясь. — Правда, комочками. Даня экономно покупает. Оскар посмотрел на мутноватую жидкость в гранёном стакане. Это был самый лучший чай в его жизни. — И без сахара, — сказал он. — Спасибо. Тихий хлопок, с которым Ландо поставил пустой стакан на стол, прозвучал как выстрел, возвещающий конец перемирию. Он не стал отводить взгляд. Его глаза, теперь ясные от выпитого чая и принятого решения, снова устремились на Оскара. — Ты сказал, что не мог рассказать им правду, — начал он, и голос его был ровным, без обвинений, но и без пощады. — Что они бы не поняли. А что ты им говорил? Когда они спрашивали, почему ты рвёшься обратно? Когда просили остаться? Оскар почувствовал, как подступает новая волна стыда. Самое страшное было уже высказано, но эти детали, эти унизительные компромиссы, были как соль на свежую рану. — Я… я пытался отшутиться. Говорил про «незавершённые сделки», — начал он, глядя на свои руки, обхватывающие стакан. — А мать… мать спросила прямо. «Это из-за женщины?» — Он замолчал, сглотнув. — И я… я не сказал «нет». Я просто промолчал. Потому что сказать «да» было бы ложью в одну сторону, а сказать «нет»… сказать «нет» было бы ложью в другую. Бóльшую. Он поднял глаза на Ландо. — Она решила, что это так. Что у меня тут какая-то… мимолётная интрижка. Опасная, глупая, из-за которой меня чуть не убили. И что это пройдёт. Она сказала… — голос его снова стал хриплым, срывающимся на акцент, — она сказала: «Оскар, не возвращайся на эту бойню ради какой-то русской интрижки. Это не стоит того». Слово «интрижка» повисло в воздухе, ядовитое и уродливое. Оно било и по Оскару, который его выговорил, и по Ландо, который его услышал. — Интрижка, — повторил он без эмоций. — Ну да. Я и правда не стою пули в плечо. Рационально. — Господи, нет! — вырвалось у Оскара с такой силой, что он сам вздрогнул. Он встал, отпихивая стул, но не сделал шага вперёд, помня о границах. — Она ошибалась! Она не знала! Она не видела тебя! Не знала, какой ты… — он искал слова, — какой ты сильный. Какой настоящий. Как ты можешь одним взглядом разбить все мои системы в щепки. Ты… ты стоишь не то что пули… ты стоишь всего. Всей моей прежней жизни. Всех моих планов. Ты стоишь намного больше. Ты… ты любовь всей моей жизни. И я был слишком труслив и глуп, чтобы назвать тебя этим словом даже в мыслях, не то что объяснить матери. Он снова опустился на стул, будто силы покинули его. Признание, что его собственная мать назвала Ландо «интрижкой», было, возможно, самым унизительным моментом. Потому что в этот момент он не защитил его. Даже мысленно. — Я прошу прощения, — прошептал он, снова глядя в стол. — Не только перед тобой. Перед самим собой. За то, что позволил хоть на секунду кому-то, даже матери, думать о тебе так. Ты не интрижка. Ты… ты перезагрузка. Ты смысл. И я чуть не упустил тебя из-за своей трусости. Ландо слушал, и его каменное выражение понемногу таяло. В нём не было жалости к Оскару. Было понимание. Понимание той внутренней борьбы, которую тот вёл между долгом перед семьёй, страхом и тем новым, пугающим чувством. Сам Ландо знал цену таким внутренним войнам. — Матери трудно объяснить, — тихо сказал Ландо, и это была не снисходительность, а констатация факта. — Моей тоже было бы трудно, если бы я попытался. — Он вздохнул. — Но ты мог хотя бы мне сказать. Не про любовь. Хотя бы… «меня держат, я не могу, но я вернусь». Вместо «скучных дел». Это была бы правда. — Я знаю, — простонал Оскар. — Я всё время это прокручиваю в голове. Каждый день. Каждую ночь. Я придумываю, что должен был сказать. И как должен был поступить. Но время не повернуть назад. Остаётся только… только пытаться исправить это вперёд. Он посмотрел на Ландо, и в его глазах была такая обнажённая, беззащитная надежда, что даже Ландо, со всей своей броней, не смог остаться равнодушным. — Мать ошиблась, — повторил Оскар ещё раз, уже спокойнее. — Она не знала. А теперь… теперь, если захочешь, она узнает. Кого на самом деле я нашёл в России. И почему он стоит того, чтобы бороться. Даже с ней. Даже со всем миром. Это было больше, чем просто «я тебя люблю». Это было заявление о намерениях на будущее. О готовности выйти из тени, из удобной лжи, и представить Ландо миру — своему миру — таким, какой он есть. Не как тайну, не как «интрижку», а как главное в своей жизни. Ландо медленно кивнул. Он не обещал, что захочет этой встречи. Не говорил «спасибо». Он просто кивнул, принимая эту информацию к сведению. Как факт. Как ещё один шаг в долгом процессе завоевания доверия. — Ладно, — сказал он наконец, вставая и забирая оба пустых стакана. — На сегодня хватит серьёзных разговоров. Я устал. И ты, наверное, тоже. Оскар кивнул, понимая, что это отнюдь не отмашка, а необходимость переварить услышанное. Для обоих. — Да. Спасибо за чай. И… за то, что выслушал. — Не за что, — ответил Ландо, уже повернувшись к раковине. Потом, через плечо, добавил: — И Оскар? В следующий раз, если будут «скучные дела»… лучше чефир. Он хоть честный в своей горечи. И в этой шутке, повторной, уже более спокойной, Оскар услышал то, чего так ждал: не прощение, но возможность. Возможность того самого «начала», которое будет горьким, трудным, но — честным. И на этот раз он был готов пройти этот путь. До конца. Помыв стаканы, Ландо не сел обратно. Он прислонился к косяку кухонной двери, скрестив руки на груди, и его взгляд стал задумчивым, аналитическим. Тихий, бытовой перекур закончился. Теперь он вёл разговор туда, куда хотел. — Знаешь, Маргарита, у которой я в Питере подрабатываю… у неё интересная история, — начал он как бы невзначай. — Она вышла замуж поздно. Её муж, скульптор, до неё, по её словам, встречался только с одним типом женщин — молодыми, тихими, «нимфами», как она говорит, с восторженными глазами. А Маргарита… она громкая, с ярким макияжем, с прошлым, с характером. И она как-то сказала: «Я спросила его, почему он выбрал меня, такую непохожую на всех его прежних. А он ответил: «Потому что они все были похожи друг на друга. А ты — нет. Ты — отдельная история»». Ландо сделал паузу, давая Оскару вникнуть. Потом продолжил, глядя куда-то мимо него. — А ещё у неё была подруга. Та встречалась с парнем, который потерял первую любовь в юности. Девушка была, якобы, неземная красавица, поэтесса. И эта подруга, по иронии судьбы, была на неё очень похожа — тоже блондинка, тоже писала стихи. Все думали — вот он, шанс! Он нашёл свою утраченную любовь снова! А он… а он через год встретил ту самую, первую. Она вернулась. И он ушёл. Потому что подруга была всего лишь… хорошей копией. А ему нужен был оригинал. Он замолчал, и в тишине его слова звучали особенно весомо. Потом Ландо привёл третий пример, уже, казалось бы, из другой оперы: — А вот у Серёги, моего питерского друга, старший брат коллекционировал модели редких спортивных машин. Но не настоящие, а масштабные. У него была целая витрина. И каждая следующая модель была… ну, вроде как предыдущая, но чуть другая. Более новая модификация. Более точная копия. Пока он не нашёл одну — старую, потрёпанную, не идеальную. Но… уникальную. Её больше нигде не было. И он выбросил всю витрину, оставив только её. Потому что она была не частью коллекции. Она была — единственная. Ландо наконец перевёл взгляд на Оскара. Его голубые глаза были ясными и неумолимыми. — Вот я и думаю, — сказал он тихо, но отчётливо. — Ты говоришь «аномалия», «сбой в системе». Мне интересно… а что было до сбоя? Какая была «система»? — Он сделал шаг вперёд, но не для сокращения дистанции, а для усиления вопроса. — Оскар. Сколько у тебя было… «бывших»? И какие они были? Он задал вопрос прямо. Не «была ли у тебя любовь?». Не «почему я?». А «какие они были?». Потому что ответ на этот вопрос покажет Ландо самое важное: является ли он для Оскара уникальным явлением или просто самым ярким, самым сложным экземпляром в череде похожих увлечений. Является ли он «отдельной историей», как Маргарита, или рискует стать «хорошей копией», как подруга её подруги. Является ли он той самой «потрёпанной, уникальной моделью» или просто новейшей модификацией в коллекции Оскара Пиастри. Это был вопрос не о количестве. О качестве. О том, что Оскар считал нормой до него. И теперь ему предстояло ответить. Честно. Потому что любая попытка соврать или уклониться была бы прочитана Ландо с первого слова. Оскар замер, глядя на него. Весь его интеллект, вся его способность к анализу были мобилизованы, чтобы понять подтекст этих историй. И он понял. Понял, какой страшный и справедливый вопрос ему задали. Ландо смотрел на него неотрывно, ожидая. Молчание затягивалось. Оскар сидел, уставившись в стол, его пальцы нервно теребили край скатерти (вернее, застиранной клеёнки, выполнявшей роль скатерти). — Пиастров, не молчи, — тихо, но твёрдо сказал Ландо. — Если соврёшь… с первого слова я пойму. Оскар дернулся и поднял на него взгляд. В его глазах читалась не ложь, а мучительная работа мысли, попытка докопаться до истины в самом себе. — Я не молчу. Я… пытаюсь вспомнить. — Он провёл рукой по лицу. — Человеку, которому под тридцать, вспомнить первую любовь… это не так просто. Потому что часто непонятно, что это было. Влюблённость? Привязанность? Желание не отставать от других? — Он горько усмехнулся. — До тебя… до тебя я и не могу сказать, что именно я любил. Понимаешь? Я знал, что такое — нравиться, хотеть, быть в отношениях. Но чтобы это было… всёпоглощающее, безумное, то, что меняет всё… такого не было. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, глядя куда-то поверх головы Ландо. — Девушек… было немного. Не больше пяти. Если считать тех, с кем были более-менее серьёзные отношения, а не мимолётные связи. — Он начал перечислять, глядя в пустоту, как будто зачитывал скучный отчёт: Две в Австралии. В годы обучения. Одна — дочь партнёра отца по бизнесу. Умная, красивая, правильная. Мы встречались полгода. Родители были в восторге. А мы с ней… мы обсуждали планы на будущее, ходили на правильные вечеринки, целовались у бассейна. И было… скучно. Страшно скучно. Как будто я играл роль в чужом спектакле. Вторая — однокурсница. Художница. Более живая. Но… она хотела «спасти» меня от моей «холодности», превратить в какого-то романтичного героя. А я не хотел меняться. И не хотел, чтобы меня спасали. Разошлись. Оскар перевёл дух, его взгляд стал более сосредоточенным. — Три — в России. До отъезда в Австралию. Школьные, отчасти. — Он поморщился, вспоминая. — Первая — соседка по даче. Мы целовались в лесу, и мне нравилось, что она на меня смотрит с обожанием. Но это было… детское. Вторая — девушка из компании отца. Дерзкая, немного жадная до жизни. Но она хотела от меня дорогих подарков, внимания, статуса. А я… я тогда сам не знал, кто я. Сын цеховика с замашками аристократа? Непонятно. Она разочаровалась. Третья… — он замолчал, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на грусть. — Третья была самая близкая. Из того же круга, что и я, но не такая… правильная. Мы много говорили. Она понимала моё чувство оторванности ото всего. Но… она хотела стабильности. А я уезжал учиться. Она сказала: «Оскар, ты всегда будешь где-то между. И с тобой будет сложно». Она была права. Мы расстались до моего отъезда. Остались друзьями. Он закончил и опустил глаза. Список был исчерпан. Ничего грандиозного. Никаких страстных драм, кроме, пожалуй, последней, которая закончилась тихо и с пониманием. — Вот и всё, — сказал Оскар тихо. — Коллекция, как у брата твоего Серёги, но не из моделей машин, а из… попыток. Попыток найти себя через кого-то. Или просто не отставать. Ни одна из них не была… «той самой». Ни одна не оставила шрама. Ни одна не заставила меня чувствовать так, как заставил ты. — Он посмотрел на Ландо. — Для тебя у меня не было прецедента. Не было категории. Поэтому ты и стал «аномалией». Не потому что похож на кого-то. А потому что непохож ни на кого. Теперь всё зависело от того, поверит ли Ландо в эту историю пустоты. Поверит ли, что он — не замена, а первооткрытие. Оскар осторожно посмотрел на него. — А у тебя? — спросил он тихо. Не из праздного любопытства, а потому что хотел знать. Хотел понимать карту его души так же, как только что показал свою. Ландо не стал уклоняться. Он откинулся на спинку стула, его взгляд стал отстранённым, обращённым в прошлое. — Была одна. В школьные годы, в Гродно. Соседка. Мы вместе делали уроки, ходили в кино. Она была… милая. С косичками. — Он слабо улыбнулся, но в улыбке не была только лёгкая грусть по чему-то простому и безвозвратно ушедшему. — Но мы даже до поцелуев не дошли. Потом я уехал в Москву. Она осталась. Писала первые полгода, потом перестала. Всё. Детская симпатия. Не любовь. Он сделал паузу, и его лицо снова стало серьёзным, каменным.   — А здесь, в Москве… — он обвёл рукой пространство вокруг, будто указывая на весь город, на «Барселону», на свою жизнь, — здесь было не до этого. Работа. Выживание. Каждый взгляд на тебя — это оценка, цена. Каждое движение — расчёт. Рисковать, впускать кого-то… это было как подписать себе смертный приговор. Или как минимум стать уязвимым. А я не мог позволить себе уязвимость. Мне некогда было искать отношения. Да и… — он посмотрел прямо на Оскара, — да и не хотелось. Все они казались какой-то игрой, обменом: твоя красота на его деньги, твоё внимание на его защиту. Фальшь. Я эту фальшь продавал на сцене. Зачем она мне в жизни? Он не был невинным. Он был изолированным. Запертым в роли «красотки», которую все хотели купить, но никто — узнать. — Так что нет, — закончил Ландо, пожимая плечами. — Никаких «бывших» в твоём понимании. Был я. Моя мама в Гродно. Даня здесь. И всё. До тебя. Эти последние два слова он произнёс не как упрёк, а как констатацию. «До тебя» означало: до того, как ты ворвался и всё перевернул. До того, как ты стал первым, кого он не смог, да и не захотел, отгородить стеной. Оскар слушал, и его сердце сжалось от новой, странной боли — не ревности, а сострадания. Он думал, что его собственная эмоциональная жизнь была пустынна. Но жизнь Ландо была крепостью, построенной на выжженной земле. И он, Оскар, был первым, кто сумел (или, вернее, грубо вломился) за её стены. — Значит, — медленно сказал Оскар, — мы оба… новички. В этом. В настоящем. Ландо кивнул. — Похоже на то. Только ты — новичок, который думал, что знает правила, потому что читал книжку. А я — новичок другого плана.