Красотка

Слишком много сказано за один раз. Слишком много открытых нервных окончаний. Оскар осторожно поднялся со стула, чувствуя, как затекли ноги и будто вывернули душу наизнанку. Он посмотрел на Ландо, который всё ещё сидел, уставившись в стол, но уже без прежней закрытости. — Для первого раза… мы поболтали много, — сказал Оскар, и его акцент снова был заметен. Ландо кивнул, не поднимая взгляда. — Да. На несколько месяцев вперёд, кажется. — Я… я бесконечно рад, — продолжил Оскар, подбирая слова, — что просто увидел тебя. Живым. Здоровым. Что ты… что ты дал мне поговорить. Выслушал. Ландо наконец поднял на него взгляд. В его глазах-кристаллах была глубокая и измученная ясность. — Я тоже рад, — тихо сказал он. Это было не «я тебя прощаю» и не «я люблю тебя». Это было просто «я рад, что ты здесь, и что мы это сказали». И этого пока было достаточно. — Мне нужно идти, — сказал Оскар, понимая, что дальше давить нельзя. — Дать тебе… дать нам обоим спокойно всё это осмыслить. — Он сделал паузу. — Можно я… можно я приду через дня три? Просто… проведать. Поговорить ещё. О чём-нибудь… простом. Он боялся услышать «нет». Но Ландо медленно кивнул. — Ладно. Через три дня. Вечером. Только… не приходи с пустыми руками. Хлеб купи. Или молоко. Что-нибудь полезное. Оскар улыбнулся, почувствовав странное тепло в груди. — Хлеб и молоко. Договорились. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся в последний раз. — Спи спокойно, Ландо. — И ты, — просто ответил тот. Оскар вышел в тёмный, пахнущий затхлостью подъезд и тихо прикрыл дверь. Он стоял секунду, прислонившись лбом к холодной двери, пытаясь перевести дух. Внутри всё дрожало от облегчения, от надежды, от усталости. И в этот момент на лестничной площадке появилась фигура с авоськой в руках. Квят. Он поднимался по ступенькам, увидел Оскара у своей двери, и замер. Его лицо выражало целую гамму эмоций: шок, подозрение, ярость, а потом острое беспокойство. — Ты… — начал Квят, голос его был хриплым от холода. — Ты чего тут опять? Я же тебе сказал… — Он внутри, — тихо перебил его Оскар, отстраняясь от двери. — Жив здоров. Мы… поговорили. Квят уставился на него, его взгляд метнулся к двери, потом обратно к Оскару. Он увидел его лицо — не пьяное, не истеричное, а странно спокойное, почти просветлённое, с тенью усталости вокруг глаз. — И? — выдохнул Квят, не зная, что ещё сказать. — И… я ухожу. Возвращаюсь через три дня. С хлебом и молоком. Квят моргнул, переваривая эту абсурдную информацию. Потом его взгляд упал на щёку Оскара, где ещё виднелось лёгкое покраснение — не от пощёчины, которая уже сошла, а от внутреннего жара и, возможно, от прикосновения руки Ландо к его голове. — Он тебя… — начал Квят. — Нет, — быстро сказал Оскар, касаясь щеки. — Всё в порядке. Всё… хорошо. Лучше, чем я смел надеяться. Он кивнул Квяту, с трудом сдерживая странное, почти дурацкое желание улыбнуться, и начал спускаться по лестнице. Квят стоял и смотрел ему вслед, держа в руке сетку с хлебом и пачкой дешёвой колбасы. Потом он медленно повернулся к своей двери, вставил ключ. Его друг был внутри. И, судя по всему, с ним всё было… «нормально». Или, по крайней мере, уже не катастрофично. А этот Пиастри… этот Пиастри уходил не сломленным, а каким-то… другим. Более человечным. Квят вздохнул, открыл дверь и вошёл в квартиру. Ему предстояло теперь узнать вторую часть этой истории. Ту, что происходила по его сторону двери. А пока… пока в холодильнике нужно было освободить место для молока. На которое, кажется, теперь была надежда. - Квят закрыл за собой дверь, щёлкнул замком и сбросил сетку с продуктами на пол в прихожей. Из кухни доносился запах пригоревшей картошки — Ландо, видимо, забыл выключить плиту после ухода Оскара. — Ландык? — крикнул Квят, снимая куртку. — Извини, задержался. Встретил бывшую одногрупницу, Сашку, помнишь, я тебе про неё рассказывал? Заболтались у ларька, как дураки, не заметили, как время ушло. Он прошёл в кухню и увидел Ландо. Тот стоял у раковины, спина к нему, и мыл тот самый закопчённый чайник. Движения его были медленными, задумчивыми. — Всё… всё хорошо? — осторожно спросил Квят, подходя ближе. Его взгляд скользнул по Ландо, ища признаки слёз, ярости, разрушения. Но не нашёл. Только странную, глубокую усталость и сосредоточенность на чайнике. — Я тут… я того типа встретил на лестнице. Уходил. Ландо кивнул, не оборачиваясь. — Да. Он был. — И? — не удержался Квят, опускаясь на стул. — Что было? Он опять ныл? Ты его выгнал? Ландо наконец поставил вымытый чайник на сушилку, вытер руки о полотенце и повернулся. Его лицо было спокойным. Удивительно спокойным. — Ныл. Каялся. Рассказывал про свою несчастную жизнь и про то, как меня любит. — Он произнёс это беззлобно, почти с лёгкой иронией. — А потом встал на колени и ухватился за мой подол, как нищий. — Блять, серьёзно? И что ты? — Что я? Дал ему пощёчину для начала. Чтобы в чувство привести. Квят выдохнул с присвистом. — А потом… потом слушал. И задавал вопросы. И он отвечал. Честно, кажется. — Ландо подошёл к столу, сел напротив Квята. — Оказалось, никакой жены у него в Австралии нет. И девушек серьёзных толком не было. Как и у меня. Он кратко, тезисно пересказал суть разговора: про «интрижку» в устах матери, про его пустую до этого эмоциональную жизнь, про признание в любви, которое уже не звучало как сказка, а как тяжёлое, выстраданное признание. Квят слушал, широко раскрыв глаза, временами покачивая головой. — И что теперь? — спросил он, когда Ландо закончил. — А теперь… теперь ничего. Он ушёл. Сказал, придёт через три дня. С хлебом и молоком. — Ландо слабо улыбнулся. — Сказал, нужно всё осмыслить. И мне… и мне, наверное, тоже. Квят долго смотрел на друга. Видел не разбитого парня, каким он уезжал в Питер, и не яростного зверя, каким он вернулся. Видел человека, который прошёл через боль, вынес вердикт и теперь… теперь просто устал, но стоит на земле твёрже, чем когда-либо. — А ты… ты ему веришь? — наконец спросил Квят. Ландо вздохнул, глядя в окно, где уже совсем стемнело. — Не знаю, Дань. Верю, что он сейчас верит в то, что говорит. Что он действительно… чувствует всё это. Но верить ему… доверять, что он не сбежит снова, не испугается, не назовёт меня «интрижкой» где-нибудь в мыслях… это нужно время. Он сказал — «начнём с начала». — Ландо повернулся к Квяту. — Я согласился. Но начало это… оно будет долгим. И тяжёлым. Для нас обоих. Квят кивнул. Он всё понимал. И впервые за долгое время почувствовал не тревогу, а какое-то осторожное облегчение. Не потому что всё наладилось. А потому что, наконец, всё было выложено на стол. Игра пошла по новым, честным, пусть и очень жестоким правилам. — Ну что ж, — сказал Квят, вставая и начиная распаковывать сетку. — Значит, через три дня ждём гостя с гуманитарной помощью. А пока… пока у нас есть пригоревшая картошка, колбаса и полная свобода её не обсуждать. Ужинаем? Ландо улыбнулся, и в этот раз улыбка коснулась его глаз. — Ужинаем. А картошку… картошку я, наверное, пережарю. Слишком много сегодня уже было эмоциональных пережарков. Они засмеялись. Коротко, по-дружески. И в этом смехе, в этой простой готовке ужина на двоих, в тишине, которая больше не была враждебной, начиналась та самая новая жизнь. С трещинами, с условиями, с долгим путём к доверию. Но — жизнь. Настоящая. Их жизнь. И в ней, кажется, наконец-то появился не только прошлый груз, но и призрачный, хрупкий шанс на будущее. - Машина уносила Оскара от того дома, от той двери, за которой оставалось всё, что имело для него значение. Сначала была эйфория. Физическое облегчение, как после того, как тебя выпустили из камеры: он видел Ландо, говорил с ним, его не выгнали, ему дали шанс. Тёплый след от его ладони на голове всё ещё пылал, как благословение. Но по мере того как машина въезжала в центр, в его привычный мир стекла, бетона и неоновых огней, эйфория стала сменяться чем-то иным. Холодной, ползучей паникой. Макс, чувствуя его состояние, вёз молча. Оскар уставился в тёмное окно, и его собственное отражение казалось ему чужим. И тогда начался кризис. Его ум, этот отточенный инструмент для анализа рынков, сделок и рисков, теперь обратился внутрь. И начал разбирать по косточкам только что произошедшее. И свои собственные слова. «Я тебя люблю». Он сказал это. Вслух. Глядя в глаза. И в тот момент это было единственной правдой. Но что, если… что, если он ошибся? Вдруг это был просто импульс? Сильнейший эмоциональный всплеск после месяцев страданий, страха потери, чувства вины. Своего рода истерика. Красивая, пафосная, но истерика. Адреналин и норадреналин, выплеснувшиеся в кровь от этой встречи, от пощёчины, от унижения на коленях — могли ли они сымитировать любовь? Он ведь никогда толком не знал, как она должна ощущаться. Вдруг это не любовь, а… патологическая одержимость в её самой утончённой форме? Желание обладать, которое, столкнувшись с сопротивлением и потерей, трансформировалось в нечто, похожее на страсть? Он же сам называл его «аномалией», «сбоем». Что, если этот «сбой» просто принял новую, более коварную форму — форму самообмана? Оскар сжал виски пальцами. В голове проносились обрывки фраз Ландо: «Доверие надо заслужить», «Начнём с начала», «Не дави». А если вдруг это она? — отчаянно билась мысль в противовес. — Если это та самая, настоящая, то… как её доказать? Не словами. Слова он уже выдал. Они повисли в воздухе и теперь требовали подтверждения. Но как? Подарки? Деньги? Безопасность? Он уже предлагал это. Это называлось «тотальное владение», и Ландо от этого сбежал. Что же тогда? Время? Терпение? Быть рядом, когда тебя не ждут? Приносить хлеб и молоко? Сидеть на полу и молча слушать? Не требовать ничего взамен? Это казалось таким… ничтожным. Таким неконкретным. Неподдающимся измерению и контролю. Как можно доказать чувство, если единственная валюта для этого — собственное, беззащитное, ежедневное присутствие? Он боялся. Боялся, что его чувство окажется фальшивкой — и тогда он снова ранит Ландо, окончательно и бесповоротно. Ещё больше боялся, что оно настоящее — потому что тогда ему предстояло стать тем, кем он никогда не был: уязвимым, терпеливым, готовым ждать, не имея гарантий. «С начала», — сказал Ландо. Но с чего начинается любовь, если не со взрыва чувств? С завтрака? С разговора о погоде? С помощи по дому? Для Оскара это была непонятная территория. Он знал, как начинается поглощение компании. Как начинаются переговоры. Как начинается месть. А как начинается любовь с чистого листа, поверх груды обломков, которые он же и наломал, — он не имел ни малейшего понятия. — Макс, — хрипло сказал он, не отрываясь от окна. — Да. — Как… как понять, что ты по-настоящему любишь? Не как хозяин. А как… как человек. Макс долго молчал. Потом сказал, глядя на дорогу: — Не знаю. Не приходилось. Но, наверное… когда думаешь не «как бы её заполучить», а «как бы ей было лучше». Даже если «лучше» — это без тебя. Этот ответ, простой и страшный, обжёг Оскара. «Как бы ей было лучше». А что лучше для Ландо? Быть с ним, с этим невротиком, который только что осознал, что, возможно, не умеет любить? Или быть в Питере, с простыми друзьями, строить свою жизнь с чистого листа? Оскар закрыл глаза. Паника достигла пика, а затем… ушла. Её сменила тяжёлая решимость. Неважно, импульс это или любовь. Неважно, сможет ли он это доказать. Он будет действовать так, как будто это — любовь. Потому что альтернатива — потерять его снова — была неприемлема. Он будет молчать, когда нужно, будет ждать, будет учиться, будет пробовать, ошибаться, исправляться. Он будет делать всё, что в его силах, чтобы «ему было лучше». А там… там видно будет. Это был не план. Это был обет. Самый важный в его жизни.