Евангелие от Гестаса

"Не помер. Какая досада" Он не узнал свою комнату. Сначала было очень много света. В яростном, широком луче плясала и переливалась пыль, слышался воробьиный кавардак, свист мальчишек и грохот колес по мостовой. Все ликовало вокруг, валяло дурака и неприлично жило своими суетливыми делами. — Проклятье, — сказал Парфен, но услышал какую-то жалкую сипоту без смысла и строя. Попробовал пошевелиться, встать, разозлиться, но ничего не смог. — Анфиса, подите сюда, — услышал он чей-то смутно знакомый ласковый и тревожный голос, — мне кажется, он очнулся, посмотрите, будьте любезны. Свет заслонило круглое лицо в черном платке. — Парфен Семеныч? — позвало лицо. — Иди-ка к чертям, — слабо и беззлобно проговорил Рогожин. — Вроде очнулся, — лицо исчезло, как по приказу, — я бегом за доктором? — Да, милая, пожалуйста. Вы бегите. И пришлите мне Ивана, надо бы нагреть воды. Второй голос Парфен сразу узнал. "Хорошо. А вот это хорошо..." Но почему это хорошо, вспомнить не мог. — Замечательно, что ты очнулся, Парфен, — человек сел на постель рядом, и его стало видно. Молодой, чрезвычайно худой и бледный, с глазами, в которых читалась двух-трехдневная бессонница. "Какой он... Однако..." — Рогожин по привычке резко поднялся... Но на деле вышло лишь нелепо дернуться. "Кондратий обнял, — вдруг понял он с мрачным торжеством, — ах я сукин сын, даже сдохнуть толком не умею!" — Тише, тише, — теплая сухая рука взметнулась и легонько погладила его по виску, — не нужно так. Ты только в себя пришел, сейчас ты встать не сможешь. Но я помогу, я тебе подушки подложу, и будет удобно. Все так и сделал. Причем ловко, словно всю жизнь за больными ходил. Комната вся была полна солнца, запахов и звуков. — Ты меня прости, Парфен, я чуть тут похозяйничал, пока ты без памяти лежал. Никак не могу в твоей комнате обжиться, душно мне и жутко немного. Вот я портьеры поменял, и окна велел помыть да растворить. Прости, прости... — А никому дела нет, — сказал Парфен, впрочем, не надеясь, что его поймут, — ты тут хозяин, я не против. Только никуда не уходи. Однако тот понял. На бледной его физиономии возникла слабая, но счастливая улыбка. "А глаза-то у него голубые, — подумал Парфен, — а я не знал. Столько смотрел в эти глаза и не видел, что они такие". — Вот и славно! Вот и хорошо, что ты согласился. И картину я пока шелком завесил. Я знаю, что она тебе нравится, но знаешь... — Не нравится, — мрачно проговорил Парфен, — убери ее совсем. Хоть в печь кинь. Плевать. "Как, как же тебя зовут..." — Князь, — сказал Парфен четко, — а что это я? Что это с мной? Тот взял его руку и чуть пожал. Осторожно, словно она была из фарфора. — Я нашел тебя вот тут, прямо у дверей. Доктор был, сказал, что тебе нужен полный покой и свежий воздух. — Надо Фишнера позвать, он немец, толк знает, — приподнявшись на подушках, он лучше видел все вокруг. Князь изрядно похозяйничал, но Рогожину было все равно и даже как будто все это нравилось. Стало меньше черноты, на столе, закрытом белой льняной скатертью, стояла ваза с ранними, пахучими яблоками и неизвестно откуда взятые ромашки. Парфен криво усмехнулся и поглядел на князя. — Это цветы что ль? — Ну да, я выходил, у старухи на углу взял. Тебе не нравятся? — Оставь. — Ты как, Парфен? Что чувствуешь? — Ног не чувствую, рук, — прислушался к себе Рогожин, — ничего не чувствую. Только... тебе рад, князь. Черт его знает, почему ты здесь оказался, но это хорошо. Это вообще лучше всего. Он закрыл глаза, потому что вдруг ощутил смертельную усталость. — Значит, живу? — Живешь, — эхом отозвался князь, — это очень меня радует. Потому что день назад я, грешным делом, боялся, что ты не справишься, поминутно подходил, чтоб узнать, дышишь ли, потом просто лег тут, рядом, чтобы не бегать, не топотать. Но ты все дышал, дышал. Это как ода к радости звучало, слышал ты оду к радости? — Не, не слыхал. — Обязательно услышишь. Это так хорошо, особенно в твоем моменте... Пам, пам пам пам пам пам пам, — тихонечко запел князь и рассмеялся, — вот уж мне медведь все уши отдавил... Парфен смотрел на него и не кривил привычно рта, не фыркнул даже с презрением. — Выходит, ты мне жизнь спас, Лев Николавевич, — вдруг тихо, но четко произнес он. Князь улыбаться перестал и серьезно покачал головой. — Не думаю, Парфен. Я просто зашел и... Я с дурными даже мыслями шел к тебе, я боялся, что ты... — Что я убил ее, что ли? — поморщился Рогожин и, вытащив из-под покрывала руку, попытался сжать пальцы в кулак. — Да, — просто сказал князь, и на его худом, зеленоватом лице воцарилась печаль, — я дурно о тебе думал, Парфен, и боялся тебя. — Поэтому пришел? — Нет... Не знаю. Я просто не мог не пойти к тебе. Нельзя. Никак... Замолчали. Вдруг Рогожин нервным, каким-то рваным движением схватил руку князя и прижал к губам, горячо и с силой. — Не надо, не надо, Парфен, — забормотал тот испуганно, — я не сделал ничего такого, что не сделал бы любой твой друг... — Друг? Где те друзья? — зло прошипел Парфен, не отпуская, впрочем, руки князя, — кто друг, а кто вдруг. Скажи, был кто после того, как ты меня тут нашел? Хоть кто? — Они не знают, а так бы непременно пришли! — горячо вступился Лев Николаевич. Руки не отнял. Наоборот, подвинулся ближе. — И она? — И она. Она же убежала отсюда, наверняка, не зная, что ты... Что с тобой удар случился... — Никто не придет, — отрезал Парфен, — не воображай, что я настолько плох, что мне сказки в утешение нужны. Никто. Только ты со мной остался, князь. И это лучше всего. Это лучше всего. Он еще что-то хотел сказать, но выпустил руку Льва Николаевича и прикрыл злые, полные слез глаза. — И что же, уже речи начались? — с приятным мурлыкающим акцентом спросил доктор, входя вслед за Анфисой, — что ж, все лучше, чем мы и рассчитывать могли!