Евангелие от Гестаса

Когда Парфен уснул уже спокойным, здоровым сном, Лев Николаевич, отложив книгу, пристально рассмотрел, наконец, в дневном, радостном свете его осунувшееся, словно полустертое лицо. Ранняя седина в бороде, глубокие, темные тени, залегшие под глазами, сжатый, бледный рот, высокий, красивый, умный лоб, какой обычно бывает у людей просвещенных... Ну... или на портретах людей просвещенных, как говорил кто-то из древних: "бороду вижу, а философа не вижу". Но Лев Николаевич был уверен, что это не про Рогожина. Что-то подспудное, что-то сильное и, князь мог поклясться, светлое, даже в самые безумные времена, мелькало в его странных глазах, всегда казавшихся черными из-за бешено расширенных зрачков. А как он слушал! Словно вбирал в себя всеми фибрами чужие и, на первый взгляд, чуждые ему стихи. Внимательный, тихий и совсем до сих пор незнакомый ему, Парфен князю нравился чрезвычайно. Если бы можно было и читать, и украдкой смотреть на него, вот было бы удовольствие! Он иногда держал паузу, чтобы успеть увидеть непривычное, сосредоточенное и задумчивое выражение на лице Рогожина. "Красив ведь! Как красив..." — эта новая для Льва Николаевича мысль, впрочем, очень хорошо и гармонично устроилась в его сознании. И сейчас он любовался своим нечаянным пациентом, чуть склонив голову набок, всматривался в давно знакомые, но все еще совсем незнакомые черты. "Как устроен человек... Уживается в нем и черная ярость, и тихая, спокойная задумчивость... Это как если бы Бог, увидев, как смирен и кроток его буйный, непокорный сын, улыбнулся бы..." Его благостные размышления и откровенно приятное созерцание прервала Анфиса. Прежде чем она произнесла хоть звук, князь серьезно и строго на нее поглядел и приложил палец к губам. Затем поднялся и вышел из комнаты вслед за ней. — Барин, — шепотом заговорила Анфиса встревожено, — там внизу, в приемной... дама... Та... женщина. — Та женщина? — почти беззвучно пробормотал Лев Николаевич, мгновенно побелев, — та женщина... — Петр ее пустил. Вы, может, примете ее? Хозяин-то не может теперь, — она зачем-то быстро перекрестилась. — Приму, — взяв себя в руки, спокойно и вежливо кивнул князь, — а вы, Анфиса, пожалуйста, ничего не говорите пока. Никому, хорошо? — Ну что вы, барин! Я ни словечка! — Спасибо, милая, спасибо. А принесите нам в приемную чаю? — Конечно! — девушка кивнула и немедленно скрылась в темноте коридора. "Что ж... — вздохнул князь, — я должен был предвидеть это..." Она стояла у двери, фактически так и не пройдя в приемную. Не сняв перчаток. Как будто не могла поверить, что ее не пустили в ее же собственный дом. Огромные черные глаза ожгли странным, каким-то изумленно-тревожным взглядом лицо князя и сделались, кажется, еще больше. — Здравствуйте, — тихо и спокойно проговорил князь, — я все думал, вы напишете или придете. — Что ты здесь делаешь? Он пожал плечами, но взгляда не отвел. — Это ты велел меня не пускать? — Я. Она нахмурилась, а потом вдруг рассмеялась, но беззвучно и совершенно неискренне. — Так ты Цербером теперь при Рогожине? Ну чудеса! — Он очень болен, вам не нужно бы видеться. — Это ты решил? — Я. — И не пустишь меня? — Не пущу. Этот невозможный разговор буквально давил на сердце и терзал изнутри, но князь сохранял удивительное спокойствие. Ему было очень грустно и очень тяжело, чудовищно, просто до боли жаль ее и страшно за нее, но он был совершенно уверен в своих действиях. Как будто в омут головой, или на плаху, где широкий нож гильотины, где все остро и в последний раз... Снова невыносимое, удушливое безумие, и эта кошмарная усмешка на лице человека, которого он едва начал узнавать. "Выходит, ты жизнь мне спас", — он вспомнил жаркое, быстрое прикосновение губ к его руке и этот взгляд, измученный, больной, но ясный. Человечий взгляд. За него... Хоть на плаху, хоть в омут. "Она поймет... Поймет. Она ведь не только безумна, но и любит его..." — А ты знаешь, что он зарезать меня хотел? — повысила голос Настасья Филипповна, — все к тому у нас шло! — Знаю. — А знаешь, что не зарезал, только потому, что... — Знаю, — прервал ее князь быстро и даже как будто жестко, чего за ним раньше не водилось. Впрочем, через долю секунды он умоляюще на нее взглянул и попросил: — Уходите, Настасья Филлиповна. Не надо вам быть здесь. Хотите, я вам извозчика найду, сейчас же! — Не понимаю, — произнесла она негромко, коснувшись рукой в тонкой шелковой перчатке своих губ, — не понимаю... — Я потом разъясню, — примирительно сказал князь, сделав шаг ей навстречу, — сейчас это может быть очень нехорошо. — Хоть письмо от меня передашь ему? — спросила она, тревожно и растерянно на него глядя. Огненный, лихорадочный блеск в глазах как будто вовсе потух. Она отступила и словно испугалась происходящего. Или себя. Или еще чего, что князь предсказать не мог. — Нет, — просто ответил он, не отводя сосредоточенного взгляда. — Что с тобой приключилось, Лев Николаевич? — Не нужно письма. Оно может быть очень плохой идеей. Я не передам. — Что с тобой? — она стремительно подошла почти вплотную и заглянула ему в лицо, настойчиво и как будто испуганно. — Все со мной хорошо, — проговорил князь мягко и словно извиняясь, — а вот Парфен... — С каких пор ты при нем нянькой? — Я нашел его едва живым, и вот... — не уловив насмешки, охотно объяснил князь, — я думал, он умер, когда увидел, что лежит ничком и совсем без движения. Так испугался... думал, что с ума сойду. Думал, что сердце у него разорвалось... Но оказалось, что это нервное... Мозговая лихорадка или наподобие. — Нервное, — расхохоталась Настасья Филлиповна, — подумать только! А я-то его боялась! Зарежет, думала, или задушит, на манер Отелло! А он от нервов в обморок грохнулся! Ну, Парфен! Ну, тонкая натура! — Пожалуйста, — попросил князь как-то непривычно строго, — не нужно так, вы совершенно неправы... Но ей разве объяснишь, этой женщине? Она махнула на него рукой и, хохоча, скрылась за дверью, впрочем, оставив на стойке запечатанную записку. Князь немедля взял ее и бегом догнал Настасью Филипповну. — Не нужно этого, пожалуйста! Я вас очень прошу... — Да ты из ума совсем, что ли, выжил, Лев Николаевич? — зло спросила она, но в глазах ее он увидел боль, ярость, удивление и слезы. Внезапно слезы. — Он оправится, и тогда... Но не сейчас, — мотнул он головой. Она выхватила у него записку и решительно пошла к нарядному экипажу, который ждал ее на углу. Тут-то ужас совершенно сломил Льва Николаевича. — Что же будет? Что с ней теперь будет? Она же не вынесет... Отказал, выгнал... Ах я... Ну, что же это?! Кто-то мягко потрогал его за рукав. — Барин, — встревоженный голос Анфисы вывел его из оцепенения, — я там чаю... Вы велели, так я подала... Тут стоять не нужно, барин! Тут извозчики лютые, не посмотрят, что вы из благородных... — Пойдем, конечно, пойдем, — он осознал вдруг, что едва не кинулся бегом за экипажем Настасьи Филипповны и что все еще в отчаянном ужасе перед своими же словами, — господи, сам не пойму, что это я... Пойдем. Когда он вернулся, Рогожин сидел на постели, поставив босые ноги на пол. — Не ходят, — сообщил он мрачно, но без прошлой жутковатой обреченности, — обезножил. Сам не пойму, как это со мной приключилось? — Профессор Шнейдер мне в последний год про такое рассказывал, — участливо кивнул князь, подходя и садясь рядом, — у него был пациент, сразу попавший к нему с полей сражения. Ни единой царапины на нем, но ни ходить, ни говорить... Это психологический феномен. — То есть я сумасшедший, что ли? — Ну что ты, Парфен! Нет, конечно! Просто твой организм — это тонкая настройка, вроде органа, понимаешь? — Не дурак, — Рогожин посмотрел на него искоса, но с неподдельным интересом. Глаза у него, вдруг отметил Лев Николаевич, были теперь светлее и яснее, чем всегда. Ни следа больного тумана, ни намека на безумие. "Как же я скажу ему?.." — никогда в жизни еще князь так не хотел уметь лгать мастерски, с невозмутимостью карточного шулера. — Так вот... — продолжал Лев Николаевич, опустив глаза, — мануал или копула в результате катастрофы сломались, или просто расстроились, и орган больше не гармоничный инструмент, а одно недоразумение. Посреди какой-нибудь величественной фуги вдруг петуха как даст... Бах, Бах и вдруг ба-бах... Он улыбнулся, живо представив себе эту сцену где-нибудь в кельнском соборе. Хмыкнул и Рогожин. — Думаешь, можно это починить? Что там с тем пациентом было? — Ну... с ним плохо было, но он вовсе не разговаривал и на профессора не реагировал. Только лежал и в потолок смотрел. Изредка плакал. Я его с ложки кормить пытался, но он все плевал. Но ты — другое дело. Ты совсем как мертвый выглядел еще третьего дня, а сегодня смотри... — князь коснулся колена Рогожина мягко и даже с нежностью, — сидишь уже. Говоришь. Книги слушаешь. — Это все ты, — сказал Парфен с непонятным выражением и накрыл теплой ладонью руку князя, — ты здесь, и как будто солнце лучше греет, и воробьи веселей орут. И сам я как будто живой... Хотя еще в среду хотел пойти в Неве утопиться. Зарезать ее и на мост... Совершенно никакого сомнения не было. Четкий план. Словно я его в расходную книгу написал по пунктам и печатью скрепил. — Господи... — выдохнул Лев Николаевич в ужасе, — что же это с тобой такое... — А что бы сказал твой профессор? — Не знаю. Он и сам бы не знал. Он хоть и очень образованный и передовой человек был, но сознавался, как мало смыслит в лабиринтах душ человеческих. — Красиво, — тихо сказал Рогожин, — а ты где был-то? Я проснулся — тебя нет. И тут мне вдруг так муторно стало. Показалось, что ты мне приснился. И все это. А потом увидел цветы... Эти... астры. Люблю астры... Их увидел, твой плащ на вешалке, книжку... Стало полегче. Ты не уходи пока. — Я не уйду. Просто выйти пришлось. — Кто приходил? — спокойно спросил Рогожин, наклонившись к нему так, чтобы в глаза заглянуть. Лев Николаевич поднял голову и встретился взглядом с серыми, цепкими глазами. — Она приходила, — утвердительно проговорил Парфен пересохшими вдруг губами. Как стало страшно князю, что вот сейчас, в эту самую минуту, потемнеют до черноты эти внимательные, цепкие, умные глаза, уйдет ясность и пропадет свет, и замечется по постели больной, раненый зверь. — Приходила, — выдохнул он. — Зачем? — Я не знаю. Я попросил ее уйти. — Уйти? — Да, Парфен. Не знаю, зачем она пришла, но точно не здоровье твое проверить и о самочувствии справиться, — отчаянно заговорил Лев Николаевич, не отводя взгляда и вцепившись заледеневшими вдруг пальцами в руку Рогожина, — я сказал ей, что ты болен. — А она? — едва слышно переспросил Парфен; черные зрачки его начали медленно перекрывать светлую радужку. — Она смеялась надо мной, назвала Цербером. А потом уехала. — Ты прогнал ее, что ль, князь? — вдруг усмехнулся Рогожин, — ну, дела... — Выходит, что так. Но если хочешь... — устало вздохнул Лев Николаевич, смирившись со своим поражением. — Не хочу, — качнул головой Парфен, — нечего нам друг другу говорить. Все уж обсудили, кажется. Приходила, небось, посмеяться, что я ее не прибил тогда, а сам чуть не околел, как пес паршивый. Так не смешно ведь. Я, может, обезножил, но память не потерял. Но ты-то каков! Он свободной рукой погладил князя по щеке, немного неуклюже, так, чтобы повернуть его лицо к себе. — Прогнал саму... Вот чудеса. — Плохо это, — сказал Лев Николаевич, но с души его словно целый камнепад осыпался, — бог знает, что она способна с собой сделать! Отказов ведь она никогда и не терпела... А тут я. От меня совсем ведь невыносимо. — А чем ты плох? — резко спросил Парфен, — или хорош слишком? — Так идиот же... Подспудно все держат это в уме. Ну а как... Если идиот тебя гонит... Это же... — Да сами они идиоты, Лев Николаевич, — крайне презрительно и даже брезгливо проговорил Рогожин, — забудь об этом теперь... думаешь, от того, что ты ей от ворот поворот, она пойдет с моста бросаться? Не пойдет. Хотела бы — давно уж утопилась. Нет. Она хотела в рай на чужом горбу въехать, чтоб и не самоубийцей в аду гореть, и не жизнь свою... такую растакую терпеть. За то она меня теперь ненавидит, что я ее зарезать не смог. И что сам не помер. — Ну что ты, Парфен, не ненавидит она тебя, — князь продолжал цепляться за руку Рогожина и почти уже весь прижался к нему, — она ведь ушла, когда ты ничком лежал, наверное, переживала, вот и явилась... Не знаю. Я не могу постичь, зачем. Одно думаю, больна она очень, еще сильней, чем все мы. Тоже мозговая лихорадка, может быть, или еще что-то. Ей бы доктора.. — Я тебя не отпущу к ней, — вдруг твердо и властно сказал Парфен, потянул к губам руку, судорожно сжимавшую его ладонь, и жарко поцеловал несколько раз, — нет. Не теперь. Если уйдешь — ее не спасешь, а я без тебя пропаду. Я теперь понял, когда меня удар разбил, что только рядом с тобой я себя человеком чувствовал. Только ты со мной как с человеком говорил. Помнишь, как мы в Москве-то с тобой? Ходили кругами, да только и делали, что говорили. Ты помнишь, как про горы мне рассказывал, а как меня слушал, байки мои про псковскую тетку и как я в подземелье застрял? А про немцев с их философиями помнишь? А про церковь? Я-то все помню, у меня память хороша. Может, я тёмен да мужик, но знаешь ли, все запоминаю. И в науку себе беру. — Хорошо было в Москве, — князь улыбался, сам не понимая чему, и зачем-то чувствовал себя совершенно счастливым, — я тоже помню все. — А мы с тобой, может, потом и в Москву еще. Москва она теплей, да и роднее, что ли, а то и во Псков можно, там красота! — И во Псков! — повторил Лев Николаевич, почти смеясь, — мы все устроим как нельзя лучше! Но сейчас ты устал, Парфен... Ложись. Вот-вот обедать будем, а потом я почитаю еще. Уложил, да и почти без труда. Как ребенок послушный, Рогожин только смотрел на него жадно, словно что-то особенное увидел и старался как следует запомнить. А князь почему-то покраснел и смутился. Ночью оба не спали. Рогожин упрямо князя от себя не отпускал, а тот как будто этому был даже рад. День ото дня так никуда не порывался, и если уходил, то в лавку за свежим хлебом, за книгой к Сорокину на угол, или гулять, пока Парфен с приказчиком о делах говорили, хотя на последнее смотрел неодобрительно и поминал доктора, который все на свете Рогожину запретил. О визите оба молчали. До темноты сидели на тахте вдвоем, и князь читал теперь сочинителя Грибоедова, впрочем, интересного и в стихах. Парфен, слушая, посмеивался в усы, тихо комментируя: — Вот же бездельники! Горе-то от безделья! А потом все же заговорили о болезненном, причем князь сам начал. Парфен смотрел на него и замечал, как в зависимости от гаснущего заката за окном, света лампы, пляски теней менялись милые и спокойные, хоть и грустные черты Льва Николаевича. И почему-то чувствовал до сих пор незнакомое, звенящее внутри тихой флейтой, печальное и ласковое что-то. — Я вижу, как ты опасливо наблюдаешь, Парфен, — вздохнул князь и, отложив книгу, забрался на тахту с ногами, — но, хоть веры мне и мало, ты попробуй... Я никуда от тебя. Даже если б было куда... — Даже если она умолять будет? — тихо спросил Рогожин, глядя на него снизу вверх все так же пристально и пытливо. — Даже если так. — А если в обморок грохнется? — это было довольно жестоко, но Парфен не смог удержаться, припомнил старое, хоть и совсем не хотел. Князь чуть заметно вздрогнул, а потом улыбнулся грустно: — У нас тут соли есть, доктор оставил, я теперь знаю, как помощь оказывать... Нет. Тоже нет. — А почему так? — Хочу тут быть. Я тебе нужен. А этого раньше не бывало, хотя... конечно, бывало, Парфен, только ты сейчас впервые мне сам об этом сказал. А раньше только больно ранил меня, говорил, что не любишь. — Говорил, — подтвердил Рогожин мрачно. — Правду говорил? — зачем-то спросил князь, и было видно, что ответ его весьма волнует. — Нет, — сказал Парфен и повернулся на спину, уставив тревожные, светлые глаза в потолок, — соврал. Ненавидел тебя, но любил. С первой нашей встречи. Поверишь? — Конечно, — было слышно, что Лев Николаевич улыбается, — я тебе как никому верю, Парфен! Ты, может, мне солгал-то лишь единожды, да и то потому, что болен был. Ты очень тогда был... болен. Почти что до безумия, но я все равно не верил, что ты таков, как все о тебе говорили. — Да уж... — поморщился Рогожин, — говорили они... Один так и вовсе дьяволом меня выставлял, стихи написал на трех листах, что, мол, я демон черной злобы, с ножом в черной руке... и все в таком роде, так я спалил эту бумажку вот тут, в камине. Нескладушки и одна погань в тех стихах. Не Пушкин, и не тот даже, "Горе от ума"... Как его? — Грибоедов. — Ну, вот. Все обо мне говорили, только я молчал все больше. А если б заговорил, так никто в этаком гомоне меня не услыхал бы. И дела никому не было. Если даже и ты... — Ох, прости, Парфен, — расстроился князь, — только я в те времена... Говорю, словно тысячу лет назад было, а всего-то прошло... Только я тоже как безумный был... — Да уж, помню я, — проворчал Рогожин и вдруг развернулся и приподнялся на локте, чтоб поближе видеть лицо князя, — а что, ту... другую ты все еще любишь? — Ой, Парфен, я прошу тебя... — Значит, да, — мрачно констатировал тот и почему-то почувствовал безнадежную тоску, которая немедля затопила все его существо, словно страшная волна высотой с гору только и дожидалась этих слов, чтоб нахлынуть в полную силу. "Не для тебя свет, не для тебя безмятежность, не для тебя вот... эти милые астры, хотя бы их тебе принесли. Не для тебя и совершенно невозможная нормальность бытия... Когда лампа, ласковый, прекрасный голос, забота, нежность... Все это не твое, опомнись, мужик! Ты в своем ли уме?!" Но князь, видимо, что-то такое предвидел и отреагировал стремглав. Положил свою теплую ладонь на взмокший внезапно лоб Рогожина и тихо, но серьезно и веско заговорил: — Я заболел тогда, я сам себя не помню уже, все было таким странным, страстным и постоянно менялось, от этого калейдоскопа у меня помутился рассудок. Я и так-то не очень крепок был, а тут... Ты спросил сейчас, люблю ли я... Так нет! Я понятия ведь не имею, что такое любовь. Ни секунды не знаю! Любовь — это безумие? Или это мельтешение чувств? Ярость, страсти и желание захватить объект любви в свою полную власть? Что такое любовь, о которой я всё говорил? И она, и ты, и все мы... Мы все не про то говорим, Парфен! Вот ты спросил, а я только могу сказать, что чувствую сейчас. Я спокойный, и я хочу тебя защитить, чтобы ты вот так не смотрел на меня, как сейчас смотришь, а как давеча смотрел. Знаешь, какие у тебя глаза прекрасные? Я никогда не видал их так близко. Разве в Москве, когда мы с тобой у реки сидели. Но тогда ты все ж не со мной был, не весь... Не как сейчас. А сейчас ты весь здесь, и я тебе нужен. Я хорошо это чувствую, и мне это такое счастье доставляет! Я и не думал, что вот так можно просто сидеть рядом с тобой... С тобой, Парфен, и быть таким... Он вздохнул с усилием, чтобы унять внезапную дрожь, но тут уже Рогожин своей большой ладонью стиснул его руку и потянул к себе, настойчиво, но как-то по-особенному деликатно. — Ладно тебе, Лев Николаевич, не хватало еще... Ну, было и было. Любовь-морковь, мы чуть не померли от этого все. К черту бы эту любовь, вот что! И не слышать о ней никогда. Только ты успокойся, а то что это? Руки ходуном, сам весь побелел... Ты и сам еще не оправился, а я тебя мучаю, за собой ходить заставляю... — Нет, нет, я сам... Мне надо, — крепкие руки Рогожина умерили дрожь и вернули утраченное было самообладание; князь лежал рядом спокойно, без смятения, чувствуя, как натянутая струна внутри медленно повисает, совершенно ослабленная, — мне надо, и я пока с тобой... Я ведь тоже хорошо себя чувствую! Ты сказал, что только при мне человеком себя осознаешь, так и я, Парфен, и я только при тебе так смело могу... Говорить и дышать... Замолчали. — Спишь? — через время спросил Парфен едва слышно. — Нет. — А о чем думаешь? — Почти не думаю, слушаю, как ты дышишь, и все, — прошептал князь. — А я, знаешь, о чем подумал... Хочу дом купить. — Вот как? Что это вдруг? — А этот матери и брату. Пусть их! Не могу больше! Куплю новый, светлый. Стены чтоб чистые, витражи и окон много. Сам поселюсь в третьем этаже, а остальное в наём. Да каким-нибудь хорошим, рабочим людям, чтоб не бездельники... А порядочные жили. Что думаешь? — Я не знаю, Парфен, — улыбнулся князь как-то по-особенному, словно с нежностью, — я не смыслю в этом ничего. — А ты со мной будешь? Поедешь со мной? — Поеду. Только... Думаешь, это уместно? — А чего бы и нет? Кому теперь есть до тебя дело? Или позора боишься, что с таким, как я, связался? — Какой же тут позор? — возмутился Лев Николаевич, — я ведь не на содержание к тебе, и... Даже не думай, ты такой, что я с тобой куда угодно, Парфен! Хоть в огонь! — А на Каменный поедешь? — усмехнулся Рогожин. — Про Каменный подумать надо, — с деланной серьезностью сказал князь, — огонь — это что, это мелочь, другое дело — Каменный... Посмеялись негромко, но от души. — А еще я подумал вот что, Лев Николаевич. Ты говорил как-то, что в учителя хочешь, экзамен держать, чтоб потом работать... Так, ведь? — Была такая мысль. — Передумал? — Да я и не думал еще. Все о другом была речь, все время что-то сбивало. — А я подумал... Еще вчера, когда ты меня успокаивал после кошмара... А вот справишься ли ты хоть с пятью или десятью детьми? — Школа? — Нет, приют. Сиротское заведение. — Кто ж меня допустит… — грустно вздохнул князь. — Тот и допустит, — загадочно ответил Рогожин, довольный своими мыслями совершенно, — кто скажу. Подумай об этом. Денег много не положат, но ты же знаешь, коли тебе нужны будут деньги, я всегда сколько надо дам!