Евангелие от Гестаса

Глаза у нее были как и раньше, прекрасные, черные, но с отблеском, словно где-то на самом дне полыхало вечное, неуемное пламя пожарища. Как и раньше, Парфен понять не мог, что эти глаза выражают. Ярость, ненависть или усталость и страх? — Явился, — она поднялась навстречу, но, сделав всего один шаг от кресла, замерла. — А ты, я смотрю, не побрезговала, — усмехнулся Рогожин, отставив трость и подходя ближе, — то все по подружкам приживалкой, а тут вдруг… Ну, да не осуждаю. Я сразу тебе сказал, еще летом — живи, для тебя фатера-то. В ее глазах появилось знакомое злое и ядовитое презрение. — Об этом говорить приехал? — Нет, так, заметил. — Давно не виделись, Парфен Семенович. Как здоровье? — Я к тебе с предложением, Настасья, — почувствовав поднимающийся откуда-то из нутряной черноты гнев, Рогожин помедлил, прошел к столу, подвинул себе стул и сел. Она продолжила стоять, прямая, как стрела. — Не хочу долго лясы-то точить, знаю, что ты меня не рада видеть. Ну, да не в этом дело. Я твою записку получил и надеюсь правильно тебя понял. — А ты переменился, Парфен, — она усмехнулась и подошла, встав напротив, — я бы тебя и не узнала на улице. — Так вот, — не слушая ее презрения, ровно продолжил Рогожин, — есть в твоих рассуждениях своя правда: мы с тобой князя мучим. — Мы с тобой? — Да, по-твоему, так я один аспид, жизнь ему порчу своим зловонием. Чудище, в любую минуту с ножом к горлу полезу. Ты ведь это имела в виду, Настасья Филипповна? — Какой ты в сущности пустой человек, Парфен… И никакой ты не демон, каким все тебя расписывали, никакой ты не черный человек. Ты просто…. — Не важно это, — отрезал Рогожин мрачно, но все еще вполне сдержанно, хотя внутри постепенно разгоралось гневное и страшное, — мы с тобой изводим его. А я, как и ты, больше всего на свете хочу, чтоб он был покоен и счастлив. Такая у меня теперь жизненная позиция, или как там это называют. Погоди, не перебивай. Я скажу, затем ты свою правду скажешь. Она стиснула зубы, но промолчала, хоть было заметно, что слова рвутся наружу, буквально мучая ее физически. Пожар в черных глазах уже пожирал все живое. Парфен посмотрел прямо туда, в яростный ад, и заговорил спокойно, по-деловому. — Так вот, растекаться мыслию не стану, мое тебе предложение такое: Ты поедешь, сама, по своей воле, в Швейцарию, к тому доктору, про которого Лев Николаевич все твердит, и вернешься только тогда, когда тот доктор скажет, что ты здорова. А лучше даже и бумагу напишет. Бумага она всегда верней. А покамест он не решит, ты, Настасья, будешь принимать все пилюли и порошки, что он пропишет. Если хочешь, возьми с собой Лизавету или Марину, мне все равно. Они обе за тобой и в ад пойдут. А за то я обеспечу твою жизнь до самой твоей кончины или до замужества, если ты пойдешь хоть за кого-то. Погоди возражать, я знаю тебя достаточно и знаю твои дела. Если ты сейчас гордо откажешься, что ты несомненно собираешься сделать, может, и в лицо мне плюнешь. С тебя станется. Но к Рождеству тебе придется или идти в прачки или… Дела твои плачевные, Настасья, деньги ты и свои и не свои потратила, потому и живешь здесь. Подруги твои тоже бедны, как церковные крысы, так что даже и приютить тебя теперь не могут. Куда ты дела все, что у тебя было, мне не ведомо. Может, в камине спалила. Может, убогим отдала. Это дело мне неизвестно, да и не любопытно. Знаю только, что ты, видать, серьезно рассчитывала, что я тебя зарежу, и тем все кончится. И карточные долги, и все претензии лавочников и квартирных хозяев… Приставы они ж к покойнице не придут, верно? Так вот, это дело не выгорело. И теперь у тебя выбор скромный. Если ты, как писала, любишь Льва Николаевича больше жизни, если хочешь, чтоб он и вправду был счастлив, ты примешь мое предложение. Потому что и он, более всего на свете, хочет, чтобы ты была счастлива или хотя б здорова и спокойна, и ему никакой жизни нет от того, что ты вытворяешь с собой. Я не мастер речи говорить, но надеюсь, достаточно ясно донес тебе суть. Если ты, Настасья, не совсем безумная, ты должна мое предложение принять. Потому как тут мы с тобой на одной стороне. И тебе, как ты написала, если не соврала, и мне одно надо. И дорога к этому у нас попутная. Он замолчал, все еще не сводя с нее пытливого, сурового взгляда. Она вдруг вздохнула тяжело и медленно опустилась на стул рядом с ним. — Два ведь месяца всего, — проговорила она тихо и хрипловато, — что же с тобой стало… Парфен не отвечал, только молча смотрел на нее. — Что с вами с обоими? Ведь еще в июле ты, Парфен, умереть за меня был готов, убить… А он… Он совсем другой стал… Не нужна я ему… и тебе не нужна… — Ты слышала ли меня? — сухо переспросил Рогожин, не отводя тяжелого взгляда, — или повторить? — Слышала, — одними губами выдохнула Настасья Филлиповна, прикрыв потухшие, усталые глаза и совсем поникнув. — Что скажешь? — Скажу, что сама бы тебя сейчас зарезала, Парфен Семенович, так ты меня унизил. Будь у меня сил поболе. Да нож поточнее. И что же, — она вдруг вскинула голову и обожгла его снова яростным, полным презрения взглядом, — теперь ни в жены не позовешь, ни в любовницы? Теперь к доктору определяешь? Покупаешь меня, чтоб к врачу свести? — Ты слышала, — Парфен вдруг почувствовал, как гнев, что еще недавно грозил выкрутить все его нутро, вдруг пропал. Начисто. «Прав, как всегда, прав ведь, Левушка… Совсем она больная… Безумная ведь… А мы-то… А я-то… Фу, ну и дрянное мужичье!» И так ему мучительно захотелось все бросить и вернуться в Вырицу, к чаю на веранде, к глупым голым фигурам в гостиной. К просторной, чистой, светлой спальне и теплой кровати. К нему… Чтобы все настоящее исчезло как морок, а просто было утро. Птицы с их суетными, крикливыми сборами на юг, сентябрьская льдистая роса. И теплая рука на щеке. Ласковая. «Я люблю тебя, Парфен». Помолчали. — Ты меня прости, Настасья, — трудно, сквозь зубы, наконец проговорил Рогожин, опуская голову, — я ведь мужик простой, мне эти тонкости и выкрутасы все не понятны. Ты и сама знаешь все про меня. И верно говоришь. Я тот еще… Все верно… Но ты в одном не права. Что не нужна. Кабы не нужна была, сидел бы я тут? Ехал бы он к тебе на встречу в Гатчину сломя голову? Кабы плевать-то было, а? Ты сама подумай. И прости уж… Что я грубо так. Что прямо тебе все выложил. Дурак-человек. — Пожалел меня, Парфен? — тихо спросила она, вдруг ласково коснувшись ладонью его щеки. Рогожин вздрогнул заметно и вскинул голову. — А и пожалел, что с того? По-человечески тебе тоже не нравится? — Твоя жалость еще хуже твоей грубости и мерзости, — все так же тихо и как будто нежно проговорила она, — лучше б ты меня ножом вспорол, чем нытье это слушать. Но на такой поступок у тебя ни сердца, ни воли не найдется. Слаб ты, а выглядишь медведем. Смешно даже, какая несуразица выходит. Чудище косматое с нутром крольчонка… Хоть ты теперь и франтом вырядился, так что не узнать, по сути все тот же… Жалкий торгаш, лавочник с претензией… Парфен медленно набрал воздуха в легкие и, так же неторопливо выдохнув, глянул ей в глаза и усмехнулся. — Ты права. Но все ж ты подумай над моими словами. А я подожду твоего решения. И если ты не совсем рехнулась, сегодня же начнешь собираться. О деньгах можешь не волноваться… Да ты и не волнуешься никогда. Что ж… Разумно. Подумай. В прачках-то так красиво не выступишь. Сил не станет. Да и не послушает никто. А то и батогами погнать могут. Жизнь работная она такая… Настасья Филипповна резко встала. — Я подумаю. И быстро, почти бегом, вышла из гостиной. Парфен остался сидеть, дожидаясь, пока взбесившееся в груди сердце наконец начнет отбивать хоть какой-то слаженный ритм. Прошло не меньше часа, когда она вдруг появилась в гостиной, одетая для прогулки. — Идем, — сказала она, протягивая ему руку, — я хочу пройтись с тобой. Как помнишь, в Москве бывало, когда ты не был ослом, а вел себя как паинька. Вставай, пойдем, пройдемся, и не смотри так на меня, ты же все равно уже решил, что я безумная. Идем, хочу гулять. Воздуха мне не хватает. Рогожин встал, совершенно растерянный. — Что ты задумала? — Хватит вопросов, — рассмеялась Настасья Филлиповна, буквально прильнув к нему, обхватив его руку обеими руками, — идем на Неву. Там воздух, простор… Идем. Ты мне хорошую квартиру снял. Тут все рядом. Пошли вон из дому на набережную. Шли медленно. Парфен молчал, напряженно пытаясь понять, что происходит. Да разве ж безумную поймешь? Всякого ожидал от нее. А она вдруг — гулять. Что за блажь? «Но хоть не бесится…» Стало ему чудовищно тоскливо, так, словно ничего уже хорошего не будет. А только мрак один и сумасшествие. Одно только грело. — А что князь сказал на твою идею? — спрашивала она весело, продолжая стискивать его предплечье цепкими пальцами, — это особенно интересно. Ах, Парфен Семенович, да ты сам все придумал? И ему не сказал? Ну, ты затейник! — Тебя остановить надо, Настя, ты всех с ума сведешь и в свой бардак утащишь, — мрачно процедил Рогожин в ответ, — лучше меня. Меня — пускай. А он… Ему это все не надо. Ему больно и плохо от этого… — Да ты никак влюбился? — воскликнула она, останавливаясь, — ты ведь влюблен в него, Парфен. Не отпирайся! — Я не отпираюсь. Ты встала поперек дороги, пойдем лучше в сторону, чего людям мешать? — Да все равно! Но какова новость! Она расхохоталась, напугав какую-то девушку в сером, стареньком платье. — Кому рассказать! Рогожин молча остановился, терпеливо дожидаясь, пока она перестанет смеяться и восклицать. Настасья Филлиповна, впрочем, ничуть не смущалась окружающих, но быстро устала от вспышки веселья и снова взяла Парфена под руку. — Идем на мост, хочу побольше ветра! И буквально потащила его вперед. — Так вот что значит… А ларчик просто открывался! А я-то дивилась: остыл ко мне, дерзкий стал, в глаза смотрит… Спокойный такой. Не тот Парфен, какого я знала. Но теперь все ясно. Он не отвечал. Начали болеть с непривычки перетруженные ноги, и надо было, стиснув зубы, просто двигаться, пусть и через боль. «Не хватало еще грохнуться при ней…» Занятый своими мыслями и этой мучительной борьбой со слабым туловом, он не заметил, как прошли чуть не до середины моста, не заметил, что рабочие разобрали часть красивой ограды моста и возились с кирпичами в стороне, он даже не сразу понял, что происходит. Ощутил только, как резко и болезненно впились в его кожу ногти Настасьи Филипповны, как она что-то крикнула, толкнула его и молнией бросилась к пролому в ограде. — Куды! Куды! — закричали рабочие, но она уже летела с моста вниз, в черную, страшную воду. — Ах ты ж... — только и выдохнул Парфен, так и не поняв как следует, что творится, — ну, как так-то… И в два прыжка перемахнул расстояние до края моста, отпихнул испуганного мужика, машущего руками, и сиганул в воду за ней. Водоворот прямо под мостом уже тащил на глубину несчастную безумицу. Рогожин, изо всех сил работая руками, видел только ее синее платье. Но вскоре оно намокло и тяжелым грузом повлекло ее на дно, и вот тогда Парфен набрал воздуха побольше и нырнул. Одна только мысль родилась в его пустом, гулком сознании. «Нож-то… нож…» Позже он так и не смог объяснить городовому, какого беса таскал с собой нож для бумаг. «Взял, да и все… Черт знает зачем…» А про себя Парфен, все еще мокрый, все еще в состоянии потерянном, с ватной головой и не слушающимися ногами, думал: «Это чудо Господне… Господи, помилуй… Чудо…» Потому что, не произойди под темной невской водой, в стремительном течении водоворота, который неумолимо тащил их обоих на дно, чуда, не сидел бы сын почетного гражданина Семена Рогожина на разогретых сентябрьским солнцем камнях причала под мостом, не слышал бы взволнованный рокот собравшейся толпы. Никто не сказал бы суровым голосом: «Дышит дамочка, слава тебе, Господи! Доктора зовите!» Ничего бы этого не было. А была бы чернота смерти и илистое дно с остовами старых барж. Чудом проклятый нож оказался в кармане, чудом Парфен о нем вспомнил, и уж точно проведение научило его так вспороть женский затейливый наряд, чтобы извлечь из него уже бездыханную Настасью Филипповну в одном исподнем и из последних сил вырваться из цепкого, неумолимого невского потока. — Парфен! Парфен Семенович! Это тоже было продолжением чуда? Или просто настолько желанным звуком, что воспаленный, усталый разум Рогожина достроил его с потрясающей точностью. Совершенно ведь тот голос! До малейшего оттенка тот… Парфен поднял голову, с трудом оглянулся, впрочем, не надеясь ни на что. И встретился взглядом с голубыми, полными ужаса глазами князя Льва Николаевича. — Ух ты! — пробормотал Парфен еле слышно и улыбнулся, — вот так морок… Но за левым плечом несколько взъерошенного и испуганного князя возник вдруг рослый, как былинный богатырь, Иван. А по мнению Рогожина Иван точно не мог быть мороком. Более живого и плотского мужика еще надо было бы поискать. Так что все мгновенно встало на свои места. «Левушка… — Парфен не мог вспомнить, когда последний раз был так счастлив, — Радость…» — Ты встать сможешь? Обопрись на меня! — едва не плача, бормотал князь и обнимал крепко, нервно и как-то отчаянно, словно не очень верил, что мокрый, мертвенно бледный, совершенно бессильный Рогожин жив и цел. — Как ты тут? — улыбаясь, спросил Парфен. — Иван Игнатьевич домчал! Я прочел твое письмо и подумал, что… Я тебе понадоблюсь. И, потом… Как я без тебя? Чепуха! И мы быстро, очень быстро ехали. Только в Петербурге притормозили. И то не очень-то… — он глубоко вздохнул, пытаясь совладать с волнением, — а тут такое… Я разного боялся, но не этого… — Она живая. — А ты? Ты как? — И я, — отозвался тихо Парфен и опять усмехнулся, иронично, но без обычного своего яда, — ты не поверишь.