Евангелие от Гестаса

Сначала он долго, мучительно и тошнотворно долго смотрел на два посиневших, страшных лица, пытаясь распознать в них хоть какие-то знакомые черты. Но они выглядели как росписи на стенах в палате соседа с острым бредовым, который ежедневно, упорно и истерически писал свои фрески, расходуя просто безмерное количество красок. Профессор Шнейдер покупал ему все новые и новые инструменты, объясняя свою щедрость тем, что творческие проблески имеют благотворное влияние на пациента. Но Лев Николаевич каждый раз покрывался липким потом, глядя на эти фрески. Поверх старых, сосед его, немец из зажиточных ганноверских промышленников, обезумевший после самоубийства жены, писал новые ужасные свои видения. Поплывшие, одутловатые, почти без видимых черт, кошмарные лица с выпученными от ужаса глазами. Глаза этот пациент прописывал с особым тщанием. И в несоразмерном для человеческих лиц количестве, так что у некоторых фресок глаза были и вместо ртов, и вместо ушей. Вот как эти чудовищные росписи сейчас выглядели лица утопленников, в которых Лев Николаевич искал знакомые… …любимые и такие желанные… …черты. И не находил. Он хотел было броситься на колени, чтоб обхватить ладонями голову того, который лежал на мокром граните ближе, чтоб хоть прикосновениями постичь произошедшее. А то и с надеждой почувствовать хоть намек на жизнь. Может, разбудить… Или согреть… Или просто чтоб дать волю своему отчаянью и ужасу. Закричать, заплакать, вырвать из сердца тупую, яростную боль. Но двинуться он не мог. Заскрипели колеса его плетеного, старенького кресла, и чья-то невидимая воля развернула его в другую сторону. Перед глазами теперь был темный гранит набережной. — Нечего ему на гадость всякую смотреть, — сказал с мягким, мурлыкающим акцентом знакомый баритон. «Профессор?!» — Так он же совсем идиот, разве он что поймет? «Елизавета Прокофьевна?» — Он все понимает. Только сказать не может. — Так таки все? А ежели по носу его щелкнуть, оскорбится? — Да нет, матушка, как же он оскорбится-то… Он же идиот, как есть! «Лебедев?..» И так ужасно было его безвольное, мучительное и унизительное положение. И так хотелось ему вырваться и вернуться к страшным, истерзанным водою телам. Чтобы проверить… А вдруг жизнь? А вдруг если прижаться губами к холодным, мертвым губам, то, как Лазарь, мертвец встанет и пойдет? А вдруг они все ошиблись? И не умер, а просто устал и без чувств! Так Льву Николаевичу это было необходимо узнать, что одним ожесточенным усилием воли он отделился от своей жалкой и немощной плоти и с отвращением увидел, как сидящий в плетеном кресле на колесах, спеленутый в белое, худой и мертвенно бледный человек с совершенно равнодушным и каким-то уродливо-глупым лицом вздрогнул. Из угла его правого глаза, голубого и бессмысленного, скатилась одна едва заметная слеза. — Это только сон, — сказал сам себе князь и еще одним яростным усилием вырвался из кошмара. В залитое только что прошедшим дождем окно купе первого класса Петербург-Вержболово било радостное рассветное майское солнце. — Приснилось что? — спросил сидевший рядом Парфен, щуря бессонные встревоженные глаза. — Глупость какая-то, — рассмеялся князь и вдруг порывисто обнял его за шею, — как хорошо! Как же славно! — Скоро пересадка, — проворчал Рогожин. Незаметно, впрочем, поцеловав его в висок, — а там венский экспресс, и мы уж в среду будем на месте. — Даже с запасом! — все так же весело отозвался совершенно счастливый Лев Николаевич, — все ж нам не мешает платье проветрить и толком подготовиться. Но это, я скажу тебе, первое мое путешествие с такой приятностью! — Дело не простое, — усмехнулся Парфен, — не особо-то я верю, что выгорит. — Выгорит, Парфен Семенович, все непременно обойдется наилучшим образом. — А не староват он для нее? — Солиден, но не стар. Человек образованнейший и высокой морали, очень подходящий. Поверь мне. — Сбежит она от него еще до нашего приезда… — Ох, нет! Ты все так удобно и ловко устроил, что я даже мыслей таких не держу! — Мечтатель ты, Лев Николаевич! — Я реалист, просто я не хочу и не могу смотреть на мир с мрачным настроем! — А может, ты и прав. Чего ныть-то. От нытья не прибудет… — А давай чаю? Дадут нам чаю? До ужаса хочется поездного чаю, такой у него здесь особый вкус! Специфический.. — Тебе что приснилось-то? — спросил Парфен, поднимаясь. — Что ты умер, а я все хочу к тебе, но и сам не очень живой. — Вот ведь, — поморщился Рогожин, — глупость какая… Лучше бы, как вчера, пингвин приснился, все полезней. Я хоть узнал, что за зверь такой. И вышел. А князь вдруг прикрыл глаза на секунду, перестав радостно сиять: «А если вот это все сон…» Вздрогнул, холодом до костей пробрало, хоть в купейном было приятно и тепло, вздохнул глубоко и сам с собой рассмеялся: — Ну тогда я вовсе не проснусь никогда!