Евангелие от Гестаса

Рогожину прославленный профессор не понравился, но говорить он никому ничего не стал, к тому же ни бельмеса не понимал на немецком, так что посчитал свой вывод преждевременным. «Нравится, не нравится - спи, моя красавица…» Момент знакомства "нашего дорогого мецената" и "того самого доктора" произошел полностью под контролем Льва Николаевича, который был совершенно счастлив и весьма бойко переводил все, что изволил говорить профессор. Парфен смотрел на этого рослого, бородатого и с модными "собачьими" баками, чуть тронутыми сединой, мужчину весьма ревниво, хоть и старался держать выражение ровное и даже вежливо-учтивое. Все равно после получил прозвище "Бубун" веселым шепотом на ухо. — Не нравится мне этот немчик. Больно умный, — проворчал он в ответ, — но раз ты считаешь… Так я и спорить не стану. — Сам увидишь все! — почти беззвучно шептал Лев Николаевич, энергично беря его под руку. — Идем сейчас в клинику! Я тебе все покажу. Ты сам убедишься, как я прав! — Старый он для нее! — Разве ж в этом дело?! — Мало ей в жизни старых-то козлов… — Ты — ворчливый дед, Парфен Семенович, — ласково на него глядя, покачал головой князь, — и решительно ничего не знаешь! Идем же! И пошли. Самое сильное впечатление на Парфена произвели даже не заснеженные вершины, которые казались совсем близкими, так что оторопь брала… «А вдруг весь этот снег возьмет, да свалится прямо мне на башку? Что будем тогда делать, Парфен Семенович? Съездили-с за границу, проветрились… Так что и без головы остались». И не красивые домики, огороженные, впрочем, довольно серьезным забором. Не кристальный воздух и обилие ярких цветов, не аккуратные, как по линейке проложенные дорожки из белого бруса… А то, сколько все это хозяйство стоило даже по самым приблизительным его прикидкам. «Богато у них тут идиотов да кретинов содержат… Вот ведь… Наши-то богодельни куда как хуже… И то сказать, приюты для деток сараюшки напоминают… А тут… Гляди-ка! Дворцы… Ну, немчура…» — Ну вот, — вдруг тихо сказал Лев Николаевич, тронув его за руку и отвлекая от мрачных, прямо говоря, ревнивых и завистливых размышлений о европейских народах и их богатствах, — я же говорил, все хорошо будет, все просто замечательно устроится! Парфен не сразу понял, о чем он, и огляделся. Изящные чугунные садовые скамейки, клумбы с какими-то цветущими вьюнами, беседка… В беседке — четверо детишек разных возрастов и две женщины в инвалидных креслах. А посередь этой публики у большой грифельной доски учительница, объясняющая им какую-то математику. — Да что ты говоришь? — вдруг хрипло выдохнул Рогожин, встав как вкопанный. Они несколько минут так и стояли, не двигаясь. Князь улыбаясь радостно и с присущим только ему особым, светлым выражением на лице, и Парфен совершенно пораженный и растерянный. — А мы ей все деньги да подарки… — наконец проговорил он едва слышно, — платья да кареты… А вон оно как вышло… Вон оно как вышло…