Пока не выпадет снег

Уилл не может понять, кажется ли ему всё это, сон ли это. Звук воды заглушает шёпот, поэтому он мог ошибиться. Да, точно. Он ошибся, верно? По‑другому и быть не может. Майк стоял полубоком, его глаза были прикрыты, и, похоже, он не замечал присутствия постороннего. По его прессу, слегка видимому на фоне худобы, струёй стекала вода, ударяясь о кафель. Водя рукой по возбуждённому органу, он продолжал издавать томные вздохи, которые теперь уже невозможно было разобрать. Бесшумно прикрыв дверь ванной, Байерс забежал обратно в комнату и сполз спиной по стене, словно силы внезапно покинули его. Прислонив голову к коленям, он тяжело дышал, пытаясь унять бешеный ритм сердца. Мысли крутились в голове, наскакивая друг на друга, не давая сосредоточиться на восстановлении дыхания. Но не успел он опомниться, как через несколько минут в коридоре начали раздаваться шаги. Мягкие, осторожные, они всё же отчётливо слышны в утренней тишине дома. Понимая, что сейчас ни за что не сможет смотреть Майку в глаза, Уилл решает, что наилучшим вариантом будет притвориться спящим — до того момента, пока Майк не уйдёт в школу. Он ложится на кровать, накрывается одеялом и закрывает глаза. Старается дышать ровно, контролируя каждый вдох и выдох. Дверь в комнату открывается с тихим скрипом — петли давно нуждаются в смазке. Шаги Уиллера бесшумны, но одна половица предательски отзывается протяжным стоном. Звук сразу же разносится по комнате, заставляя Майка замереть на месте. По всей видимости, он боится разбудить Уилла. Спустя мгновения Байерс ощущает, как над ним нависает силуэт, отбрасывая на его лицо густую тень. Сначала Майк просто стоит без движения, но, даже с закрытыми глазами, Уилл чувствует его прожигающий взгляд каждым участком своего тела. В его голове возникают тревожные мысли. Вдруг его поймали? Вдруг Майк понял, что он не спит? Он сжимает пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не дрогнуть, чтобы сохранить эту хрупкую иллюзию сна. Но не успевает волнение окончательно охватить его, как внезапное прикосновение к плечу чужой щеки заставляет Уилла невольно вздрогнуть. Майк лежал на нём, касаясь затылком его подбородка. Хотя Уиллер продолжал находиться в таком положении от силы минуту, но по ощущениям казалось, что несколько часов. Стук сердца отдавался во всём теле и по силе был сравним с ударами молота по наковальне. Уилл побоялся, что Майк может его услышать. Но тот, похоже, ничего не заметил — только потёрся о него виском, словно пёс, ищущий ласки. Закончив, Майк сделал ещё один глубокий вдох, сильнее вжимаясь носом в ткань футболки на плече Уилла, и только потом поднялся. И пока он так же тихо удалялся, в оцепеневшем мозгу Уилла крутилась лишь одна нелепая догадка: он что, нюхал его?.. После этого он уловил едва слышимый шелест страниц учебников и молнию сумки. Дверь закрылась так же осторожно, как и открылась. Уилл продолжал лежать неподвижно ещё несколько минут, прислушиваясь к затихающим шагам в коридоре, к звуку закрывающейся входной двери. Только после этого он позволил себе подняться и вдохнуть полной грудью — так, словно впервые дышит. Ощущение обжигающего прикосновения на плече никуда не делось. Уиллу кажется, что всё это был просто сон, его больная фантазия. Но слегка влажная футболка от мокрых после душа волос Майка только доказывает реальность всего произошедшего.

***

Уилл понимал, что точно не сможет выдержать присутствие Уиллера после того, что случилось сегодня. Одна мысль о них двоих, сидящих в одной комнате, заставляла ощутить покалывание, пробирающее до костей и уходящее куда‑то глубоко — словно сороконожка, ползущая под кожей. Ему нужна была передышка хотя бы на один день, глоток свободы, чтобы хоть немного собраться с мыслями. На самом деле у Байерса были друзья в Хоукинсе помимо их Партии. Когда они только вернулись из Калифорнии, Уилл недолго ходил в художественный кружок — попытка отвлечь себя от пустоты, образовавшейся после исчезновения привычного общения с Майком. Там, среди мольбертов и палитр, он познакомился с добрым беловолосым парнем, Кристофером, который был родом из Швеции, кажется. Его светлые волосы казались почти прозрачными в лучах утреннего солнца, а улыбка — такой тёплой, по‑настоящему комфортной. Они не виделись уже некоторое время, но у Уилла был его номер. Поэтому он посчитал отличной идеей поскорее позвонить ему и предложить устроить ночёвку. И Кристофер, как ни странно, только рад — его голос по телефону звучал искренне, предвкушая веселье. Собирая небольшую сумку, Уилл тщательно укладывает самое необходимое: сменную одежду, зубную щётку, любимый блокнот с набросками. Оставив на обеденном столе записку для мамы, он выходит из дома. До места назначения он добирается на такси. Кристофер встречает его у двери — радушные и крепкие объятия, запах свежезаваренного чая и корицы. В квартире уютно: мягкие пледы на диване, полки с книгами, картины на стенах, будто окна в другие миры. И они действительно отлично проводят время. Обсуждают последние новости в мире искусства — Кристофер увлечённо рассказывает о новой выставке, Уилл делится мыслями о технике акварели. Рассказывают друг другу, чем занимались всё то время, которое не виделись: смех, воспоминания, моменты, когда слова застревают в горле от ностальгии. Смотрят ужастики, параллельно поедая попкорн — хрустящие зёрна, сладкий аромат карамели, внезапные вскрики при самых жутких сценах. Уилл давно так не веселился; смех вырывался из груди легко, будто птица, наконец выпущенная из клетки. Не успел оглянуться, а уже наступило утро. Подремав всего пару‑тройку часов, он прощается с Кристофером. Тот улыбается, обещает позвонить, и Уилл выходит на улицу, где воздух свеж и чист, как после дождя. Байерс возвращается домой примерно в то время, когда Майк должен был уже уйти в школу. Открыв дверь, он разувается, одновременно расстёгивая куртку — движения привычные, почти автоматические. Не спеша поднимается к себе в комнату, обращая внимание на отсутствие оставленной записки. Это говорило о том, что мама увидела её и, скорее всего, выкинула после прочтения — простой жест, но в нём читается молчаливое согласие, доверие. Наконец, поднявшись по лестнице, Уилл открывает дверь комнаты и сразу же застывает, едва успев переступить порог. Он видит Майка, сидящего за его столом, а перед ним?.. Картина. Та самая картина, которую Уилл спрятал как можно глубже под кровать, в самый дальний ящик. Символ его чувств к Майку. Так какого хрена она сейчас лежит перед ним?! У Уилла перехватывает дыхание, воздух не поступает в мозг, сердце замирает, переставая пропускать удары. На долю секунды в глазах темнеет. — Какого чёрта, Майк?! — голос Уилла срывается на отчаянный крик, но ноги всё ещё не двигаются, словно приросли к полу. Несколько секунд помолчав, Уиллер отвечает ему совершенно спокойным тоном, что не может не раздражать. Его голос звучит ровно, почти равнодушно, будто он обсуждает погоду, а не вторгается в самое сокровенное. — Это я тебя должен спрашивать, Уильям, — Майк всё ещё продолжает сверлить картину хмурым взглядом, как будто, если перестать на неё смотреть хотя бы секунду, она сразу исчезнет. Байерс понимает, что не может продолжать просто так стоять. Он тяжёлыми и быстрыми шагами подходит к столу, чтобы забрать картину, но Майк мгновенно перехватывает его руку. Пальцы сжимаются вокруг кисти настолько сильно, что Уиллу кажется, будто она сейчас треснет. — Эта картина… Для кого ты её нарисовал? — вопрос приводит в ступор. Уилл даже забывает о схваченной руке, которая должна болеть. Сейчас она волнует его меньше всего. Теперь уже не боясь нагло гулять взглядом по лицу Майка, он замечает у него слегка опухшие губы. Интересно, есть ли у Майка девушка? Он знал, что Уиллер расстался с Оди после их приезда из Калифорнии, но Уилл не думал, что тот так быстро сможет её забыть и найти кого‑то нового. А вдруг причиной расставания и был этот «кто‑то»? Мысль о том, что у Майка появился настолько близкий человек, которого Уилл не знает, заставляла все внутренности сжиматься и наливаться тяжёлым, раскалённым свинцом. — Какое тебе дело?! Разве ты интересовался моей жизнью последний год? Прости, что‑то я не заметил, что мы с тобой, оказывается, друзья «не разлей вода», — сарказм пропитывал его слова, разъедая насквозь, как кислота. Майк резким движением поднялся со стула, который отозвался пронзительным скрипом, будто протестуя против внезапной спешки. Возможно, Уилл чувствовал себя более уверенным, когда его глаза находились на одном уровне с макушкой Майка. Теперь же ему приходилось запрокидывать голову, чтобы увидеть хоть что‑то выше подбородка этого парня. Взгляд Уиллера — тяжёлый, обжигающий — упирался прямо в него, не давая ни малейшей возможности увернуться. — Но ты ведь сам мне не писал, почему виноват один я? — теряя былое хладнокровие, Майк говорил всё громче. — Даже после приезда ничего не сказал, не связался даже с Дастином и Лукасом. Почему мы узнали о вашем приезде только от Оди? — Ах, то есть теперь я виноват? Прекрати переводить стрелки, Майк. И вообще, не я тут, как крыса, лазил по чужим ящикам, — Уилл яростно наступал, потому что отступать было некуда. Ему было нечего сказать о том, почему он отдалился от ребят. Конечно, одна из причин заключалась в том, что Майк совершенно забыл о своём лучшем друге, но важнее было другое: этот самый «лучший друг» в ответ решил вырвать с корнем свою любовь и наконец‑то отпустить её. А чтобы это сделать, нужно было обрубить все нити, связывающие его с Уиллером. По-другому у Уилла точно не получилось бы забыть о своих чувствах. Но сказать об этом он, конечно же, не мог. — Эта картина, — с обидой в голосе продолжил Майк, игнорируя оскорбления, — она для «друга», у которого ты ночевал? Глаза Уилла непроизвольно округлились. Даже немного обидно, что Майк не понял, для кого она, но отступать нельзя. Уиллер сам проложил ему дорожку для лжи, и теперь Уилл шагал по ней, словно по натянутому канату над пропастью. — Верно. Он мой лучший друг, и я захотел сделать ему приятно, — фраза вышла ледяной и отточенной, как клинок. Кажется, раньше Уилл никогда бы не смог сказать настолько лживые слова с такой уверенностью, при этом не моргнув и глазом. Время действительно его изменило. – Но Оди говорила, что ты рисовал картину для того, кто тебе нравится. — Майк пристально всматривался в лицо Байерса, ловя малейшие изменения в выражении. — Ты влюблён в своего лучшего друга? В глазах Уилла темнеет. Майк даже не представляет, насколько близок к правде. Осознав, что Уиллер всё ещё держит его за запястье, Байерс резким движением вырывает руку. Майк позволяет это сделать, ослабив хватку. Место только что разорванного соприкосновения горит — яркий красный след проявляется на бледной коже. Уилл отступает на шаг, увеличивая расстояние, будто это может защитить его от правды, которая вот‑вот вырвется наружу. Он сжимает кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах, и делает глубокий вдох. – Что за бред ты несёшь? Оди просто ошиблась. Я же не какой-то извращенец, чтобы влюбиться в парня. Это отвратительно, — ложь, от которой становилось тошно, не перестаёт литься изо рта Уилла. — Но даже если бы это было правдой, тебя это никак не касается. — Голос Байерса звучит ровно, почти бесстрастно, но внутри всё полыхает огнём. — Уилл! — Майк крикнул это так неожиданно и настолько громко, что Уилл непроизвольно вздрогнул. До этого момента Байерсу казалось, что Майку теперь совсем нет до него никакого дела. Ведь после того, как Уиллер оказался в его доме, он был совершенно неразговорчивым и, если так можно сказать, отстранённым. Хотя, конечно, не Уиллу это говорить. Сам‑то он всё это время держался на расстоянии и прятался за маской безразличия. Он даже думал, что у них получится продолжать сосуществовать в одной комнате оставшийся месяц. Но теперь это действительно казалось невозможным. Байерс никогда не видел у Майка настолько злое лицо. И это лицо было у него не из‑за кого‑то, а из‑за Уилла. Ха! Это даже льстит ему — странная, горькая мысль, которая тут же тонет в нарастающей тревоге. — Я не хочу об этом больше говорить, — дрожащим голосом проговорил Уилл и, схватив картину, развернулся к выходу. Пальцы впивались в неё так сильно, что костяшки побелели. Ему нужно было выбраться отсюда, вдохнуть воздух вне этой комнаты, где каждый сантиметр пропитан напряжением. Но не успел он выйти за порог, как дверь перед его носом с грохотом захлопнулась — её пригвоздили к косяку две ладони, упёршиеся в дерево по обе стороны от головы Уилла. Мурашки расползлись по телу от горячего дыхания, обжигающего затылок — настолько Уиллер оказался близко. — Зато я хочу, — низкий, сдавленный голос Майка, в котором не осталось ничего от когда-то привычной мягкости, прозвучал прямо у его уха. Его тон был похож не на просьбу, а скорее на приказ. Это действительно могло выглядеть угрожающе, если бы Байерс плохо знал Майка. Только вот сейчас Уиллу почему‑то действительно было страшно даже шелохнуться. Тело словно окаменело, а в груди разрастался ледяной ком. Может, травмы, нанесённые Лонни в детстве, оказались глубже, чем он думал. Воспоминания о пьяных криках и ударах отца оживали и всплывали, словно в голове прокручивалась плёнка: тёмная кухня, дрожащий свет лампы, сжавшиеся в страхе ладони. Эти образы на мгновение заслонили фигуру Майка, превратив его в неясную, пугающую тень. Раньше Уилл не мог даже помыслить о том, чтобы испугаться Майка. Он наоборот всегда был для Байерса олицетворением защиты и безопасности — человеком, который держал его за руку в самых страшных моментах, шептал «всё будет хорошо», когда мир рушился. Но теперь… Уиллу казалось, что он уже давно не знал нового, теперь уже настоящего Майка. Ведь за то время, которое они не общались, Уиллер изменился намного сильнее, чем изначально показалось Байерсу. Не в силах пошевелиться или сказать что‑либо, он продолжал стоять лицом к двери, прижатый со всех сторон Майком, без возможности отступления. Запястье, схваченное несколькими минутами ранее, теперь горело ещё сильнее, чем раньше, прожигая руку до кости — словно невидимое клеймо, оставляющее след не только на коже, но и в памяти. Кажется, на глазах начали выступать слёзы, которые Уилл до этого отчаянно пытался сдержать. Тело пробивала мелкая дрожь. Майк продолжал что‑то говорить, но Уилл его уже не слушал: шум в ушах заглушал все звуки, превращая его голос в далёкий, неразборчивый гул, будто тот говорил сквозь толщу воды. Уиллер, по всей видимости, заметил, что его совсем не слушают, потому что резким движением опустил одну руку на плечо Уилла. Прикосновение — твёрдое, почти требовательное — пронзило, словно электрический разряд, и заставило его вздрогнуть так резко, что колени подкосились. Уилл осел на пол, выпуская из рук картину. Он сидел и смотрел в одну точку, не переставая трястись. Чувство, как холод ползёт по позвоночнику, а в груди сжимается что‑то тяжёлое, лишало возможности нормально дышать. Майк отреагировал мгновенно. Опустившись на пол рядом с Уиллом, он схватил его за ладонь — холодную, дрожащую, почти безжизненную. — Уилл?.. — ответа не последовало. Внутри Майка с каждой секундой всё сильнее нарастала паника. Не зная, что делать, он обхватил лицо Уилла руками, заглядывая ему прямо в глаза, которые уже застилала пелена из слёз. Взгляд был расфокусирован, будто Уилл находился где‑то далеко — в месте, куда Майк не мог дотянуться. В тот момент что‑то щёлкнуло в сознании Уиллера. Он увидел в Уилле ребёнка, которого когда‑то клялся защищать. Ребёнка, который сейчас был сломлен не его криком, а призраками прошлого, ожившими в один миг. Кажется, теперь Майк осознал, в чём дело. С тревогой, почти с отчаянием, он сразу же сгрёб Уилла в свои объятия, прижимая к себе так крепко, как только мог, но в то же время — с невероятной осторожностью, словно боялся сломать. — Уилл… Уилл. Прости, прости меня. Мне очень жаль. Я не хотел повышать голос. Всё хорошо, теперь всё в порядке, — Майк продолжал повторять одно и то же, словно заклинание, способное развеять тьму. Его ладони мягко скользили по спине Уилла, очерчивая успокаивающие круги, будто пытались стереть невидимые шрамы, оставленные страхом. В его руках Уилл казался таким хрупким, как будто был сделан из тончайшего стекла — готовый разбиться от любого резкого движения, любого грубо брошенного слова. И Майк понимал: он только что едва не стал тем, кто это стекло расколет. Так, рыдая в объятиях Уиллера, Уилл, как котёнок, уткнувшийся холодным носом в его шею, просидел, кажется, целую вечность. Его плечи содрогались, слёзы пропитывали футболку Майка, а дыхание то сбивалось, то становилось прерывистым. Но постепенно, под мерное поглаживание и тихий шёпот, дрожь начала утихать. Напряжение, сковывавшее тело, медленно отпускало, уступая место изнеможению. Спустя какое‑то время всхлипы стали реже, дыхание выровнялось, а тело обмякло в объятиях Майка. Уилл погрузился в глубокий сон — не спокойный, но хотя бы дающий передышку. Его лицо, всё ещё влажное от слёз, расслабилось, и на мгновение он снова стал похож на того Уилла, которого знал Майк: мягкого, ранимого, но бесконечно дорогого. Уиллер сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить чужой сон. Он осторожно прижал Уилла ближе, уткнувшись лбом в его волосы. В груди клубилась смесь вины, тревоги и нежности — такая сильная, что почти душила. — Я больше никогда… — прошептал он, скорее себе, чем спящему Уиллу.