Зак и Клауд: внутренний мир солдат

Тишина казармы для пехоты давила, прерываемая лишь ровным дыханием спящих соседей. В углу, на узкой койке, Клауд сжался под тонким армейским одеялом, кулаки вцепились в простыню. Он не мог спать. Тело горело. Он ненавидел это. Ненавидел слабость, ненавидел стыд, который разливал по жилам горячий свинец. Но больше всего ненавидел то, что он снова заполнял его мысли. Зак. Смех, грубый и искренний. Мускулистые руки, закатанные рукава формы, открывающие шрамы и точёные мышцы. Голос, который называл его по имени с такой теплотой, что Клауд хотел провалиться сквозь землю — или, наоборот, вжаться в него, чтобы тот обнял его крепко. Клауд закусил губу, рука скользнула вниз, под пояс штанов. Не надо. Прекрати. Это неправильно. Но пальцы уже обхватили пульсирующую плоть, и он зажмурился. В темноте век вспыхнул образ: Зак, стоящий перед ним, ухмыляющийся, мокрый от дождя после тренировки. Капли стекали по его шее в расстёгнутый воротник… Клауд застонал, едва не сорвавшись, и впился зубами в подушку. Он твой наставник. Он даже не смотрит на тебя так… Но тело не слушалось. Ладонь двигалась быстрее, грубее, и Клауд представлял, что это его рука. Ласковая, сильная, сжимающая его так, будто он что-то ценное. Что-то желанное. — Зак… — имя сорвалось с губ шёпотом, и он тут же испугался, что кто-то услышал. Но вокруг храпели, ворочались, не замечая его греха. А он уже не мог остановиться. Он видел его перед собой: яркие глаза, полуприкрытые... губы, обнажённые в озорной ухмылке. "Эй, Клауд, ты чего замер?" Голос Зака звучал в голове, низкий, чуть хрипловатый, и Клауд скулил, впиваясь зубами в подушку сильнее. — Прости… прости… — бормотал он, но бессмысленно: волна нарастала, тело напряглось, и мир взорвался белым огнём. Он кончил, дрожа, с именем Зака на губах. Тишина. Стыд накрыл его, липкий и тяжёлый. Он вытер руку о простыню, свернулся калачиком, стараясь дышать ровно. Так нельзя. Больше никогда. Но даже сейчас, закрывая глаза, он видел его. И знал — это повторится снова.