Звёздный час

      Фредди получил двухнедельный отпуск по медицинским показаниям. «Всё будет нормально — сказала врач, — просто мышечный спазм, но нужно дать время на восстановление. Никаких тяжёлых нагрузок и, самое главное, покой». Последнее давалось сложнее всего.       Монти же получил строгий, но неожиданно сдержанный выговор от директора Вивиан. Она вызвала его в кабинет и, глядя поверх очков, сухо отчитала за «неприемлемый тон и нарушение субординации». Однако, закончив формальную часть, она откинулась в кресле и вздохнула, её строгий взгляд смягчился.             «Я тоже была неправа. Давление, ответственность… не оправдывает резкости, когда человеку больно. Но дисциплина есть дисциплина. Поскольку ты так рьяно за него заступился — она сделала многозначительную паузу — твоим символическим наказанием будет персональная ответственность за его состояние. Проверяй его. Каждый день. Убеждайся, что следует указаниям врача. Докладывай мне об отсутствии ухудшений. Понятно?»       Монти, готовый к штрафу или отработкам, лишь кивнул, сдержав саркастическое замечание. Это было не наказание. Это было… поручение. Почти доверие. Пусть и в такой своеобразной форме.       И он проверял. Почти каждый день, обычно после своей смены, он заходил в студию Фредди. Сначала это были неловкие визиты: Монти стоял на пороге, бурчал «Ну как ты?», Фредди, приглушённый таблетками и согревающей мазью, отвечал «Нормально», и на этом разговор заканчивался. Но постепенно эти минуты растягивались. Монти мог принести чай он узнал, что Фредди любит ромашковый с мёдом, или просто молча сидеть, пока Фредди смотрел какой-нибудь старый концерт по телевизору. Разговоры по-прежнему давались тяжело, но в тишине между ними уже не было прежней напряжённости. Было что-то вроде перемирия, основанного на общем пережитом стрессе.       В то же время, пока Фредди восстанавливался, Монти всё больше времени проводил с Чикой. Их «тусовки» стали заметны всем. Совместные обеды, смех в коридорах, вечера в аркадной зоне после работы. В Плексе, как в любой большой семье, быстро начали шептаться. «Видела? Они опять вместе». «Говорят, Чика его в свой уголок водила, показывала гитарные аккорды». «Да они явно встречаются!». Слухи росли, как снежный ком. В их контрактах действительно не было пункта, запрещающего отношения между коллегами, поэтому администрация лишь наблюдала.       Чика и сама начала что-то чувствовать. Монти, такой грубый снаружи, но неожиданно внимательный, когда дело касалось дела или когда он думал, что на него не смотрят, притягивал её. Он был не похож на Бонни с его бесконечным флиртом или на других её поклонников. Он был… настоящим. И после одного особенно весёлого вечера, когда они дурачились с симуляторами танцев, и Монти наконец расслабился и громко засмеялся, её сердце ёкнуло. Она поняла, что хочет большего.       Тем временем Монти, выполняя свои «обязанности», зашёл к Фредди как раз в тот момент, когда тот пытался без одобрения врача сделать лёгкую растяжку.             «Эй, дурак — рявкнул Монти с порога. — Тебе сказали лежать!»       Фредди вздрогнул и виновато опустил лапы. «Скучно просто. Кажется, уже всё прошло».             «Кажется — передразнил его Монти, но без злобы. — Ладно, давай чай пить. Или хочешь, я тебе гитару принесу, посидишь подберёшь что-нибудь? Только не вставай». Это была его форма заботы — практичная, без сюсюканий.       Проведя с Фредди около часа который пролетел странно быстро, пока они спорили о преимуществах разных видов медиаторов, Монти отправился к Чике. Она пригласила его послушать новый микс, который делала для возможного сольного номера.       Они сидели на огромных пуфах в её комнате, украшенной гирляндами и постерами с поп-звёздами. Музыка была энергичной, мелодичной, совсем не его стиль, но он слушал, кивая. Чика что-то живо объясняла, жестикулировала, и в свете гирлянд её перья отливали золотом, а глаза искрились. Она была красивой. Яркой, живой, тёплой. И она явно нравилась ему. Как нравился любой лучик солнца в его вечно пасмурном мире.       И вот, в паузе между треками, когда в комнате повисло только тихое потрескивание гирлянд, Чика повернулась к нему. Её взгляд стал мягким, задумчивым. Она положила свою лапу-крыло на его руку.             «Монти…» — прошептала она.       И прежде чем он что-то успел понять или сказать, она наклонилась и поцеловала его.       Её губы были мягкими, нежными. Она целовала уверенно, но без нажима, давая ему время отреагировать. И Монти… не сопротивлялся. Его тело замерло. Ум анализировал: Приятно. Тепло. Она хорошая. Должен ответить. Но внутри, в самой глубине, где прятались настоящие, неотрефлексированные чувства, что-то кричало иное. Кричало о диссонансе. О том, что это «не то». Это было как надеть идеально скроенный, но чужой костюм.       Он не оттолкнул её грубо, но его тело напряглось, стало деревянным. Через пару секунд он сам отпрянул, разорвав контакт. В его глазах читалась не отвращение, а паника полного непонимания.             «Прости… — выдохнул он, его голос сорвался. — Это… это как-то не то. Прости. Ты… ты не виновата. Я…»       Он запутался. Он не мог объяснить даже самому себе, почему «не то». Чика отодвинулась, но её лицо выражало не гнев или обиду, а острую, проницательную жалость и понимание.             «Монти — сказала она тихо, без упрёка. — Слушай. Ответь честно. Ты случайно не испытываешь влечения… к мужским особям?»       Вопрос повис в воздухе, оглушительный, как удар гонга. Монти уставился на неё, его мозг пытался переварить слова.             «Нет! Нет, ты что, нет!» — выпалил он почти автоматически, отскакивая в глубины своего отрицания. Потом наступила тяжёлая пауза, в которой его собственный резкий ответ отозвался пустотой. Он сжал голову в лапах, когти слегка впились в кожу.             «Чёрт».       Чика наблюдала за ним, и её выражение стало ещё мягче. «А у тебя было что-то… с кем-то из женщин?»       Монти просто застонал, опуская голову ещё ниже. Серьёзно? За всю свою затворническую, полную борьбы за выживание жизнь, ему было не до романтики или исследований своей сексуальности. Это была неизвестная сторона, о существовании которой он лишь смутно догадывался.             «Я… пока рано что-то говорить — наконец прохрипела она, поднимая на него потерянный взгляд. — Ты ведь и сам… сам не знаешь, да?»       Монти покачал головой.             «Не торопись. Проверь. Подумай. Ничего страшного в этом нет. Вообще ничего».       Она улыбнулась, и в её улыбке была бездна принятия. «Я, кстати, пансексуалка. Для меня главное — человек. Вернее, фурри. Суть не в этом. Так что я примерно понимаю, каково это — разбираться в этом всём».       Её слова стали бальзамом на внезапно вскрывшуюся рану смущения и страха. Монти смотрел на неё, и постепенно паника в его глазах стала уступать место изумлению и тихой благодарности.             «Спасибо, — сказал он глухо. — И… прости. Я не хотел…»             «Ничего страшного — перебила она, пожимая плечами. — Лучше честно, чем мучиться. Иди. Подумай».       Он кивнул, поднялся. Потом, после секундного колебания, обнял её — быстро, неловко, но искренне. Она потрепала его по спине.             «Всё наладится, болотник».       Монти вышел из её комнаты в полной прострации. Коридоры Плекса, обычно такие яркие и шумные, плыли перед его глазами, как в тумане. В голове гудело. Мужские особи? Его мысли, против его воли, тут же метнулись не к абстрактным понятиям, а к конкретному образу. К широким плечам, которые он недавно держал, неся в медотсек. К сосредоточенному лицу, освещённому потёмок спортзала, в момент титанического усилия.       К смущённой, тёплой улыбке, которая заставляла что-то ёкать в его груди и которую он так упорно игнорировал, списывая на раздражение.             «Нет — прошептал он сам себе, останавливаясь посреди пустого коридора. — Это не может быть оно. Это… это просто уважение. Благодарность. Солидарность».       Но поцелуй Чики, который должен был быть правильным и желанным, ощущался как ошибка. А мысль о том, чтобы быть рядом с кем-то другим, с тем, чьё присутствие одновременно смущало и успокаивало, вызывала не страх, а странное, щемящее любопытство.       Он посмотрел в сторону студии Фредди. Там был свет. Фредди не спал. И у Монти, как назло, был совершенно легальный, служебный предлог зайти туда ещё раз. Проверить. Убедиться.       Сложив всё это в голове, он сдавленно выругался и медленно, будто против собственной воли, направился. Ему нужно было думать. Но ещё больше, как оказалось, ему нужно было просто увидеть.