Звёздный час

      Всё вернулось в своё привычное, шумное русло. Технические дни закончились, Мега Пицца Плекс снова зажил своей бешеной жизнью: оглушительные концерты, толпы посетителей, изнурительные, но уже ставшие привычными смены, короткие передышки в гримёрках. Внешне ничего не изменилось. «Гнездо Гатора» по-прежнему было популярным аттракционом, на сцене гремел «Глэм-рок трио» пока ещё без четвёртого участника, а запах пиццы и пота смешивался в воздухе.       Кроме одного. Кроме них.       Монти и Фредди. После той ночи, после разговоров с Рокси, после мучительного осмысления, между ними что-то неуловимо сдвинулось. На официальное свидание они так и не сходили, как будто молчаливо договорившись, что в этом нет срочной необходимости. Словно сама возможность, само знание — «ты не один в этих чувствах» — было таким огромным даром, что торопить события казалось кощунством.       Спина у Фредди окончательно прошла. Он вернулся к тренировкам, но теперь занимался с тренером, осторожно, вдумчиво, прислушиваясь к каждому сигналу тела. Это была не яростная попытка выжечь что-то из себя, а уважительная работа по восстановлению храма, в котором ему предстояло жить дальше.       Монти продолжал хозяйничать на своём «болоте». Ему официально вручили бумаги о постоянном трудоустройстве и намекнули, что вскоре пора будет браться за гитару — начинать интеграцию в шоу-программу. Мысль об этом вызывала не столько панику, сколько сдержанное, глубокое волнение. Он был частью команды. Не на словах, а на деле. И это крепкое, деловое основание делало шаткую почву его личных чувств чуть более устойчивой.       Их взаимодействие стало… легче. Неловкость никуда не делась, она просто сменилась другой, более тёплой, обнадёживающей неловкостью. Взгляд, задержанный на секунду дольше, когда они пересекались в коридоре. Крайне редкая, почти невидимая посторонним улыбка Фредди, адресованная именно ему. Спокойное «Привет, Гатор» вместо прежнего напряжённого «Монти, как дела?».       Однажды, после особенно удачного концерта, они снова все собрались в студии Фредди. Атмосфера была победной, уставшей и по-домашнему тёплой. На столе стояла пицца, вино, пачка чипсов, которую растащил Бонни. Шутки лились рекой, смех был громким и искренним.       И вот, в одной из пауз, когда Монти молча наливал себе вина, а Фредди слушал, как Чика что-то взахлёб рассказывает, Бонни не выдержал. Он поднял бокал, звякнул по нему ножом, привлекая внимание.             «Так, стоп, пауза! — провозгласил он. — Коллеги, друзья, рок-н-рольщики! У нас тут назревает исторический момент. Мы терпели, мы ждали, мы ходили вокруг да около. Но я больше не могу!» Он уставился на Фредди и Монти, сидевших на одном диване, хотя и на почтительном расстоянии друг от друга. «Ну что? Как? Отчёт, пожалуйста! Мир ждёт!»       Все замолчали, уставившись на них. Чика замерла с куском пиццы на полпути ко рту. Рокси откинулась на спинку кресла, скрестив руки, с выражением «ну, наконец-то».       Монти и Фредди переглянулись. В этом взгляде не было паники, только лёгкое смущение и какое-то глубокое, общее понимание. Фредди первым нашёлся.             «Знаете… легче — сказал он просто, и улыбка тронула уголки его рта. — Мы… не торопимся. И это, как ни странно, радует. Просто… живём. И это радует».       Монти кивнул, глядя в свой бокал. «Угу. Без спешки. Так… спокойнее».       Троица переглянулась. Выражение их лиц говорило: «Это всё?».             «Вы от нас хотите рассказа?» — уточнил Фредди, опускаясь на пуф.       Чика не выдержала. «Да вы что! Мы тут из кожи вон лезли, успокаивая то одного, то другого! Мы переживали! Мы держали оборону от сплетен! Мы, в конце концов, видели, как вы оба мучились! И всё, что мы заслуживаем — это «легче» и «не торопимся»? Ну хоть детали! Хоть как вы поцеловались-то, в конце концов!»       Монти и Фредди снова переглянулись. На сей раз в глазах Монти мелькнула искорка того самого старого, знакомого им вызова, но теперь смягчённая вином и теплом комнаты.       Он хрипло фыркнул.             «Ну, Фредди… Я тебя поцеловал. Тебе и рассказывать».       Фредди покраснел бы, если бы мог. Он лишь покачал головой. «Я… в состоянии шока был. Не очень помню деталей».       Все уставились на Монти. Он отхлебнул вина, почувствовав, как алкоголь и общая атмосфера раскрепощают его язык больше, чем обычно.             «Да ничего особенного — начал он, и голос его звучал непривычно мягко. — Я… боялся. Как последний дурак. Стоял, думал, что вот сейчас он оттолкнёт, и всё, конец. А потом… просто подошёл. Прижался лбом. Чтобы не видеть, если что. Потом спросил, можно ли… и, не дождавшись внятного ответа, потому что он только кивнул как загипнотизированный… поцеловал. Ну, как умел».       Он говорил это с такой несвойственной ему, почти наивной откровенностью, с таким тёплым, смущённым светом в глазах, что у Чики навернулись слёзы. Она ахнула и, не сдержавшись, бросилась их обнимать обоих сразу, зажав между собой.             «Боже, вы просто… вы оба такие… Я так за вас рада!» — её голос дрожал.       Бонни, утирая несуществующую слезу, сделал трагическое лицо. «Простите за бестактный вопрос, но… а как? Ну, там…, так сказать, ну…»       Фредди поперхнулся вином. «Бонни! — рявкнул он, но это был смешок, а не гнев. — Так. Всё. Хватит нас тыркать. Точка».       Все засмеялись, поняв, что границы достигнуты. Тема была исчерпана, но напряжение окончательно ушло. Его сменило лёгкое, тёплое принятие. Разговор переключился на планы на новые номера, на смешной случай с одним посетителем сегодня, на споры о музыке.       А Монти и Фредди сидели на том же диване. Расстояние между ними понемногу сокращалось. Плечо к плечу. Потом Монти, под влиянием вина и этого всеобщего тепла, осторожно опустил свою тяжелую лапу на колено Фредди. Фредди не отодвинулся. Наоборот, его собственная лапа легла сверху, прикрыв её.       Это был маленький жест. Почти незаметный. Но для них он значил всё.       Позже, когда все расходились, Монти задержался, помогая Фредди собрать пустые бокалы. Их руки снова коснулись. На этот раз Фредди был инициатором. Он просто обнял Монти за плечи, быстро, крепко, по-дружески, но с такой силой, в которой читалось нечто большее.             «Спокойной ночи, аллигатор» — прошептал он ему в ухо.             «Спокойной, медведь» — хрипло ответил Монти, и его рука на секунду сжала Фредди за локоть.       Они не хотели спугивать эту свою маленькую, новорождённую идиллию. Никаких громких слов, никаких обещаний, никаких поспешных решений. Только это медленное, осторожное привыкание друг к другу. Привыкание к мысли, что можно прикоснуться. Что можно доверять. Что можно, наконец, просто быть — не героем и не изгоем, а просто собой, рядом с тем, кто видит тебя настоящего и почему-то не убегает. И в этой простой, тихой уверенности была такая глубина и такое спокойствие, которых ни один из них не знал никогда прежде.