Поговори со мной

Майк никогда прежде так не боялся просыпаться. И сам не мог до конца понять, откуда взялся этот страх. Был ли он порождён вчерашней истерикой, после которой их и без того хрупкие отношения с Уиллом могли рассыпаться окончательно? Или тем, что он поддался эмоциям и сказал слишком много — того, чего Уилл не должен был слышать ни при каких обстоятельствах? А может, он боялся признаться себе в том, что чувствовал сейчас, прижимая к себе своего лучшего друга. Скорее всего — всего сразу. За окном только начинало светлеть, утро рождалось медленно и неуверенно, но сон так и не пришёл. Уилл всё ещё спал — редкое зрелище в последнее время. Он тихо дышал, почти неслышно, закинув руку на Майка, будто искал опору даже во сне. Эти касания обжигали, проникали глубоко, тревожа что-то на самом дне. Впервые за долгое время Майка не встречала пустая постель — рядом было тёплое дыхание, живое присутствие. Мимолётная мысль о том, как хотелось бы просыпаться так каждое утро, была поспешно и почти грубо отослана прочь. Красивый. Уилл и правда был красивым — в этой незащищённости сна, в растрёпанных каштановых волосах, в спокойствии черт, которых жизнь слишком часто лишала покоя. И Майк не стал себя осуждать за то, что позволил себе смотреть, запоминать, пользоваться этим редким моментом близости. В груди болезненно сжималось, стоило лишь сосредоточиться на ощущении кожи к коже. Он осторожно притянул Уилла чуть ближе, обнял крепче, позволил себе зарыться носом в мягкие, слегка вьющиеся пряди — на секунду смелее, чем следовало. И в этой тишине, наполненной дыханием и страхом, Майк понял, что просыпаться ему было страшно именно потому, что терять это — было бы невыносимо. Боже. Он сходил с ума. Уилл пах осенью – теплой, убегающей от лета осенью с желтыми цветами и ярким солнцем. Пах уютом и свежестью теплого дождя. От чего же внутри все так кричало, противясь этому такому естественному и ослепительному свету? Потому что это было неправильно? Мерзко? Запретно? Майк не знал, осуждает ли он себя сам или просто заранее слышит голоса всех остальных. Сложно понять, что из этого громче. Он твердил себе, что всё пройдёт. Что это временно. Что он сможет быть счастлив с Джейн. Станет нормальным. Не стал. Это был побег. Жалкий, торопливый, направленный не от кого-то — от самого себя. И в конце концов песочный замок его иллюзий смыло первой же волной реальности. Джейн не раз указывала ему на то, что он и так знал. То, что чувствовал. То, что упрямо отрицал, прячась за размытыми словами и неловкими оправданиями. Он знал. Конечно, знал. Но продолжал убеждать себя, что так будет лучше для всех. Только вот кто такие эти «все» — Майк так и не смог ответить. Всё рухнуло резко, глухо, как карточный домик, в который бросили кирпич. Ни Джейн, ни Уилла он удержать не сумел. Хотя… сначала ему казалось, что с Уиллом всё ещё можно спасти. До возвращения в Хоукинс. Наивно поверив, что всё снова стало привычным, что достаточно просто быть рядом, Майк позволил себе расслабиться. Он так привык, что лучший друг по умолчанию в его доме, в его комнате, в его жизни, что даже не подумал: отношения — это не привычка. Их нужно беречь. Он перестал стараться. Идиот. Лишь спустя несколько недель Майк поймал себя на простой и болезненной мысли: с того самого момента, как Байерсы переехали сюда, он почти не разговаривал с Уиллом по-настоящему. Не короткими фразами на ходу, не дежурными «всё нормально», а по-настоящему. А когда всё же попытался — столкнулся с реальностью, к которой оказался не готов. Слепец. И сейчас, если бы понадобилось вывернуть себя наизнанку еще раз подобно вчерашнему, признать вслух всё, от чего он столько времени бежал, Майк, наверное, сделал бы это. Лишь бы проснуться еще раз вот так — рядом с Уиллом. Чувствовать его тепло, знакомый запах, прохладу ног, переплетённых под одеялом, от которой в глазах будто рассыпались искры. Хотелось только одного — прикрыть глаза и прижаться ближе к этому тихому, запретному счастью. Можно же списать всё на сонливость. На утро. На то, что разум ещё не до конца проснулся. Тогда ведь никто не осудит? — Ммм… Майк напрягся, почувствовав, как Уилл зашевелился в его объятиях и неосознанно придвинулся ближе. Внутри всё туго скрутилось. То, как они лежали, казалось слишком. Слишком жарко. Слишком близко. Слишком… неправильно. Уилл первым отодвинулся, приоткрывая глаза. Их взгляды встретились — и оба будто оказались пойманными на чём-то запретном. Майк не знал, что сказать, если последуют вопросы. Но по растерянности Уилл выглядел не лучше: приоткрытые губы, сбившееся дыхание, взгляд, упрямо ускользающий в сторону. — Я… это… доброе утро? — слова прозвучали глупо и чуждо. Только сейчас Майк осознал, что его руки всё ещё лежат на чужой талии и спине. Они вдруг показались ему не своими. Убрать? Или будет странно, если он сделает это именно сейчас? — Эм… д-доброе утро, — Уилл говорил так же неуверенно. Его пальцы всё ещё цеплялись за ткань футболки Майка, и он, кажется, тоже не знал, как их отцепить, не сделав только хуже. — Я… я, пожалуй, в душ схожу. Ему потребовалось всё самообладание, чтобы не отпрянуть резко, а просто аккуратно отстраниться и выбраться из-под одеяла. Хотя движения всё равно вышли неловкими, торопливыми. Майк лишь кивнул, выдавив едва слышное: — Конечно. Он проводил взглядом, как Уилл поспешно вышел из комнаты — наверняка в подвал за чистыми вещами. Дверь закрылась. В комнате стало непривычно тихо. — Чёрт… — выдохнул Майк в пустоту, закрывая лицо ладонями. В голове снова и снова прокручивалось всё — вчерашний срыв, слова, которые нельзя было говорить, и это утро, слишком откровенное для двух людей, которые всё ещё делают вид, что ничего не происходит. — Какой же я идиот. Хотелось отвлечься. Нужно было отвлечься. Иначе мысли окончательно сведут с ума. Надо занять руки. Голова, может быть, тогда тоже немного притихнет. Убраться, что ли. На столе громоздилась куча всякой ерунды, на полу валялось что-то подозрительно мягкое и подозрительно забытое. Ладно. Возможно, это даже хорошая идея. Майк с усилием поднялся с кровати, тяжело выдохнув — совсем как отец, когда тот выбирался из кресла. Осознав это, он тут же поморщился и мысленно поклялся никогда больше так не вздыхать. Никогда. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы безжалостно осветить весь накопившийся бардак. Свет не оставлял шансов притвориться, что всё не так уж плохо. Первыми в урну отправились бумажки и фантики, разбросанные по комнате. Их даже не пришлось рассматривать — стопроцентный мусор. Затем настала очередь комиксов. Один за другим они перекочевали на полку, где им и положено было быть. Раньше они скорее напоминали ловушки — стоило наступить на один, и затылок тут же напоминал о гравитации. Уборка неожиданно успокаивала. Хоть и признавать это не хотелось. Возможно, именно так мама выдерживает отцовское вечное ворчание и троих детей. Или, если быть честным, одного Майка — за всех сразу. Он уже собирался вернуться к столу, когда взгляд зацепился за рюкзак Уилла, раскрытый в углу комнаты. Майк вспомнил, как сам швырнул его туда накануне, и как при падении тот вывернул половину содержимого на пол. Карандаши, ластик, плеер, кофта… и тетрадь. Она лежала особенно заметно — корешком вверх, будто нарочно привлекая внимание. Внутри что-то кольнуло. Не стоило. Совсем не стоило. Но Майк всё равно наклонился и поднял её. Он раскрыл тетрадь — и замер. На первых страницах были наброски. Его лицо. Несколько раз. В профиль, анфас, с опущенными глазами, с полуулыбкой, задумчивым. Сонливость исчезла мгновенно. — Вау… Он не знал, что удивило сильнее — сам факт или то, насколько… красиво это выглядело. Линии мягко перетекали одна в другую, лёгкие тени добавляли глубину, и одним простым карандашом было передано больше, чем он когда-либо видел в зеркале. Майк не был таким. По крайней мере, он так думал. Уилл видел его иначе. И от этой мысли стало странно — тепло и тревожно одновременно. Взгляд скользнул правее. На полях мелким почерком были выведены фразы. Почти нацарапаны. Он уже собирался закрыть тетрадь. Должен был. Это личное. Это не его. Но среди слов мелькнуло собственное имя. Оно повторялось. Слишком часто. Майк замер на секунду, чувствуя, как внутри поднимается знакомое, тревожное предчувствие. Он всё-таки не удержался. Не знаю, зачем пишу это...так как никому в жизни показывать не собираюсь столь ужасные мысли. Скорее всего просто вырву эти страницы и выкину, как и большинство предыдущих. С чего бы начать в этот раз. Наверное...Майк. Снова. Я мог бы уже привыкнуть, что все мои мысли о нем, но все еще больно. Я так устал от этих чувств. Устал быть никем для него. И даже устал быть лучшим другом. Особенно этим "лучшим другом", о котором так удобно вспоминать в момент нужды, когда больше никого рядом нет. Ведь Майк так кстати стал предпочитать кого угодно кроме меня. Я все время только и мог, что следовать послушной тенью, слишком робкий, чтобы сказать "заметь меня", "посмотри на меня", "обрати на меня внимание". И даже расстояния и время длинною в год не смогли вытравить эти отвратительные мысли из головы. Они наоборот только крепчали, видя как Джейн распечатывает очередное письмо, пока у меня в комоде хранились только два, перечитанные до дыр. Смешно и грустно от того, как я жаждал и, блять, все еще жажду внимания Майка. Нет. Я даже на это права не имею. Ни на эти чувства, не на ревность, что гложет слишком сильно, стоит только увидеть, как они с Джейн... Майк ужасный друг. Он не ценит то, что между нами, но и отпускать не хочет. Каждый раз извиняется, и я, наивный, снова верю. А потом он снова топчет эту надежду, как будто она ничего не стоит. И каждый раз я спрашиваю себя — не очередная ли это попытка «починить» нас, которая исчезнет, стоит ему снова сойтись с Джейн? Сестра... Перед ней мне особенно стыдно. Я не заслужил такого прекрасного человека в своей жизни. Знала бы она, как я пытался сдержать радостную улыбку, когда она сказала, что их с Майком отношения закончились... то возможно начала бы меня презирать. Нет. Она не такая. Черт. Она не такая. Я снова ровняю ее под стать грязному себе. Я и правда отвратителен. Прости, Джейн. И Майк. Он меня в праве ненавидеть не меньше, наверное. Как бы он отнёсся к тому, что его "нормальный" друг на самом деле дефектный? И что все то, что говорили парни в школе - правда? Что, если бы он узнал, что все мои чувства к нему больше чем эта истлевшая дружба? Ведь скорее всего он скривит лицо в отвращении, если узнает, что на самом деле я хочу с ним сделать. От того и не стоит мне к нему приближаться, но когда это волновало самого Майка.... особенно если он задался целью возродить нашу дружбу. Мне так больно. Так больно каждый раз ощущать эту чертову надежду, стоит ему перейти тонкую грань, что я с таким усилием выстраиваю. Майк... Ты ужасен. Каждое твое прикосновение дурманит не хуже алкоголя. Как же я хочу схватить тебя, зажать на кровати и сцеловать с губ каждый твой протест или стон, исследовать кожу, пройтись по ребрам пальцами, чувствуя, как ты дрожишь и выгибаешься, прижаться губами к твоей бледной шее. А ты... так неосторожно мне улыбаешься в последнее время. Пытаешься возродить то былое, что уже не вернуть, извиняешься, обнимаешь...но хей. Я не хочу с тобой больше дружить, Майк. Это слишком больно. Ты такой эгоист. Это уже не дружба, если один из этих друзей сломанный настолько, что хочет завладеть другим и целовать, целовать, целовать, чтобы аж колени подгинались. Я все таки ненормальный, знаешь. И больно, что я не могу это сказать. Иначе разрушу даже то подобие дружбы, что осталось. Я отвратительный. Почему я не могу быть как все? Почему это должен быть именно ты, Майк, а не какая-то девчонка? Почему эта чертова любовь причиняет столько боли? Я так устал. Каждый раз все думаю, думаю и думаю. Изнанка, Векна, кошмары, ты. Хватит. Я не могу больше. Сколько еще боли мне надо пережить? Почему я не могу быть хоть немного счастлив? Я этого не заслужил? Потому что я урод, да? Изначально дефектный? Вот что пытался донести мне отец? Это было понятно еще тогда давно? Я так устал... Сколько еще я должен бороться за эту жизнь? Мне нужно вообще бороться? Может... если бы я умер тогда в Изнанке... было бы все проще? Было бы сейчас не так больно. На последних строчках карандаш поплыл, размытый пятнами слёз. Наверное, они сорвались с ресниц Уилла в тот момент, когда он писал это признание, пытаясь удержать дрожащую руку. Теперь к старым разводам добавлялись новые — такие же тёмные, бесформенные кляксы, только уже от Майка. Он не знал, что именно только что прочитал. И не хотел знать. Но слова впитывались в него против воли, строка за строкой, складываясь в слишком живой, слишком болезненный калейдоскоп чувств. Эмоции переплетались, резали, жгли — и Майк не понимал, как назвать ни одну из них. В груди что-то сорвалось, и он просто разрыдался. Уилл всё это время его любил. Майк причинял ему боль. Уилл винил себя за собственные чувства. Майк причинял ему боль. Уилл ненавидел себя за то, кем он был. Майк причинял ему боль. Уилл хотел умереть. Теперь больно было Майку. Но эта боль не была острой, как удар ножа. Она расползалась медленно, глухо, будто внутри него начинало что-то трескаться, рассыпаться на мелкие, едва слышные осколки. Всё начиналось в груди — там, где ещё недавно было что-то устойчивое и понятное. Рана расширялась, тянулась, вытягивая последние крохи спокойствия. То есть… всё это время… Уилл… — Чёрт бы побрал этот комод… Дверь распахнулась, впуская Байерса в комнату. Он попятился спиной к Майку, потирая бедро — видимо, только что больно задел мебель. Майк вздрогнул. Уилл обернулся — и страх, отразившийся в его глазах, ударил сильнее любых слов. — Что за… Фраза оборвалась. Он замолчал, глядя на рыдающего друга, не понимая причины его слёз. А потом взгляд скользнул ниже — к знакомой тетради в его руках. Осознание пришло мгновенно. Чёрт.