Традиции Хогвартса

Гермиона Грейнджер проснулась от настойчивого стука в окно спальни. Крошечный амур в тунике, сшитой из лепестков роз, бил кулачком в стекло, держа в другой руке пылающее розовое письмо.— — Опять, — простонала она, зарываясь лицом в подушку. — Третий день подряд! За неделю до Дня святого Валентина магическая почта Хогвартса выходила из-под контроля. Амуры — существа, похожие на помесь пикси и стрекозы, — наводняли замок, доставляя анонимные признания. Проблема была в том, что их магическая природа заставляла их быть чрезмерно усердными. Лаванда Браун, уже проснувшаяся и с интересом наблюдавшая за происходящим, хихикнула. — Открывай! Может, стихи будут не такие дурацкие, как у меня. Про "твои глаза как два котла". Гермиона открыла окно. Амур влетел внутрь, торжественно вручил ей письмо и исчез в облачке розовой пыльцы. Письмо пахло жасмином и мятой — верный признак, что его зачаровали в Слизерине. "Грейнджер. Твои волосы напоминают мне избранные страницы "Тысячи магических трав и грибов" — такой же беспорядок, но чертовски завораживающий. С Днём Валентина. А.П." — А.П.? — приподняла бровь Джинни, заглядывая через плечо. — Анатолий Поттер? Альберт Прыгун? — Скорее "Анонимный Подонок", — проворчала Гермиона, но положила письмо в тумбочку, где уже лежали два предыдущих.

***

В гостиной Гриффиндора царил предпраздничный хаос, который Перси Уизли пытался обуздать с воинственным видом. На столе перед ним лежал сверкающий розовым пергамент с печатью Дамблдора. — Внимание! — крикнул он, ударяя ложкой по кружке. — По случаю Дня святого Валентина в Хогвартсе возрождается древняя традиция «Недели Переплетённых сердец»! Студенты притихли, кто-то закатил глаза, кто-то заинтересованно наклонился вперёд. — Правила следующие: во-первых, — Перси поднял палец, — магические амуры будут доставлять анонимные валентинки. Во-вторых, в случайные моменты между учениками будут появляться ленты судьбы, связывающие их на один час. Это способствует... межфакультетскому общению. Рон фыркнул: — То есть я могу оказаться привязанным к Малфою? Просто прекрасно. — В-третьих, — продолжил Перси, игнорируя брата, — факультетский конкурс на лучшее «зелье сердечной симпатии». Не настоящее любовное зелье, — он бросил острый взгляд на Фреда и Джорджа, которые уже перешёптывались с хитрющими улыбками, — а безвредный вариант, вызывающий лишь чувство лёгкости. Победитель получит 50 очков факультету и... — он сделал драматическую паузу, — освобождение от домашнего задания по зельеварению на месяц! В зале поднялся гул. Зельеварение было самым ненавистным предметом после астрономии. — И да, — добавил Перси, указывая пальцем на близнецов, — Фред, Джордж. Если попытаетесь использовать конкурс для своего подпольного бизнеса... я лично напишу маме о том, что вы делали прошлым летом. Близнецы синхронно подняли руки в жесте капитуляции, но их глаза всё ещё блестели от азарта.

***

В Большом зале царил хаос. Над головами студентов кружили десятки амуров, сбрасывая письма, иногда прямо в тарелки с овсянкой. Четыре длинных стола были украшены гирляндами из живых сердец (магическое растение, пульсирующее розовым светом), а в центре зала выросло огромное Древо Признаний — яблоня с розовыми листьями, на ветвях которой уже висели сотни свёрнутых пергаментов.Но главной проблемой были ленты судьбы. — Не двигайся! — прокричал Рон, пытаясь распутать красную ленту, которая связала его запястье с лодыжкой Лаванды Браун. — Почему она всегда выбирает самые неудобные моменты? Гермиона осторожно обходила учеников, косясь на Древо Признаний. Она направлялась в библиотеку, чтобы спрятаться от всего этого безумия. В своём уютном книжном коконе, Гермиона пыталась сосредоточиться на «Стандартной книге заклинаний, 6 курс», но крошечный амур в тунике из лепестков роз уже пятнадцать минут бился в окно библиотеки. Мадам Пинс грозила ему метлой, но существо было настойчиво. — Да просто возьми послание! — с раздражением фыркнула мадам, открывая окно. Амур влетел, торжественно вручил ей письмо, пахнущее жасмином и мятой, и исчез в облачке розовой пыльцы. Четвёртое за неделю. Все с одним и тем же почерком. «Грейнджер. Твоё упрямство восхитительно, как неподдающийся расшифровке древний свиток. Раздражает. Но восхищает. С. В.» Она сунула письмо в сумку вместе с предыдущими. «С. В.» — Святой Валентин? Слизеринский Вредитель? Вдруг её запястье сжала тёплая волна. Ярко-зелёная лента с серебряными искрами материализовалась из воздуха и потянулась... через весь зал библиотеки, к входу. И прямо к Драко Малфою, который только что вошёл вместе со своей «бандой». На его запястье уже обвивался второй конец. — Не может быть, — пробормотал он, глядя на ленту, затем на Гермиону. — Снова? Лента натянулась, заставляя её встать. Мадам Пинс фыркнула: — Традиции, мисс Грейнджер. Час придётся потерпеть. В плену у слизеринцев. Снова. Гермиона сидела в углу гостиной Слизерина, делая вид, что её не существует. Лента позволяла находиться не дальше двадцати метров от Малфоя, что означало — она застряла здесь на час, пока слизеринцы готовили зелье для конкурса. Гостиная была украшена с ледяным изяществом: серебряные сердца парили под потолком, испуская холодный свет, на столах стояли изысканные десерты в форме змей, обвивающих сердца. Всё было прекрасно и бездушно. Как всегда. — Итак, — говорил Малфой, расхаживая перед котлом, — зелье должно быть утончённым. Не это грубое гриффиндорское «пей, будь счастлив и точка». Что-то... с нотками меланхолии. — Меланхолии? — Удивилась Пэнси. — В День святого Валентина? — Именно поэтому, — холодно ответил Драко. — Настоящие чувства всегда имеют оттенок уязвимости. Зелье должно это отражать. Гермиона невольно подняла глаза от книги. Это было неожиданно. Блейз Забини подошёл к ней, изучающе глядя: — И что наша пленнца думает о нашем проекте? Говорят, ты лучшая в зельеварении после Снейпа. — Я думаю, что создавать зелья для манипуляции чувствами —это неэтично, даже в учебных целях, — отрезала она. — О, мы не манипулируем, — вмешался Малфой, не оборачиваясь. — Мы... проясняем. Наше зелье называется «Искренний миг». Выпивший его на пять минут говорит только правду о своих чувствах. Без возможности солгать. — И кто захочет это пить? — фыркнула Гермиона. — Тот, кому нечего скрывать, — обернулся Драко. Их взгляды встретились через комнату. — Или тот, кто устал что-то скрывать. Лента на её запястье дёрнулась — час истёк. Гермиона встала, чувствуя облегчение. — Уже убегаешь? — раздался голос Малфоя прямо за её спиной. Он подошёл слишком близко. — Жаль. Ты могла бы дать ценный совет. — Мой совет — забудьте о конкурсе и займитесь настоящей учёбой, — бросила девушка, направляясь к выходу. — Грейнджер, — Малфой догнал её у двери, понизив голос. — Ты получила мои письма? Гермиона замерла. — Это был... ты? Он не успел добавить ничего — дверь распахнулась, и в гостиную ввалились Фред и Джордж, таща за собой растерянного Невилла. — Извините за вторжение, змеи! — весело крикнул Фред. — Мы здесь по делу! — Нашему другу нужны... ингредиенты для романтического жеста, — добавил Джордж, подмигивая. Невилл, красный как гриффиндорский галстук, прошептал: — Для Палумны... она говорила о редком мхе, который растёт только в сырых подземельях... Гермиона вздохнула и протянула ключ. — Лаборатория Снейпа. Три оборота. Если поймают, я ни при чём... — Тайну унесём в могилу! — хором ответили близнецы, схватили ключ, и потащили Невилла прочь.

***

Профессор Северус Снейп двигался по коридору седьмого этажа с тихой яростью Его чёрная мантия развевалась за ним, а лицо было искажено предчувствием беды. День святого Валентина. Самое отвратительное изобретение человечеств. А в Хогвартсе — ещё и с «учительскими традициями». Он видел, как Флитвик и Стебль перешёптывались в учительской. Видел, как мадам Трюк проверяла камеру. Видел, как Хагрид тащил какую-то огромную розовую гирлянду. Он знал, что его ищут. И знал, что если найдут то будет повторение новогоднего кошмара, только хуже. На Новый год они его... На День святого Валентина планы будут... амбициознее. Он свернул в тёмный коридор возле астрономической башни, рассчитывая спрятаться в одном из потайных проходов, которые знал только он и, возможно, призраки. И наткнулся на Седрика Диггори. Тот стоял, прислонившись к стене, с выражением человека, пережившего немало. Его обычно аккуратная форма была слегка помята, а в волосах запуталась синяя лента судьбы, второй конец которой тянулся куда-то в темноту. — Профессор! — выдохнул Седрик с облегчением. — Спасите! Они снова готовят мюзикл! — Кто? — сухо спросил Снейп, оглядываясь. — Когтевранцы! На этот раз — рок-оперу о влюблённых звёздах! Я сбежал во время репетиции, но эта лента... — он дёрнул запястьем, — привязала меня к Чжоу Чанг. Она где-то рядом. Из темноты действительно донёсся голос: — Седрик! Ты только послушай припев! «О, любовь — это гравитация, что сердца сводит воедино!» Снейп почувствовал, как по спине пробежала холодная дрожь. Он ненавидел мюзиклы почти так же сильно, как и День святого Валентина. И Новый год. И все праздники. И людей... — Идём, — коротко бросил он, хватая Седрика за плечо. — Здесь есть потайная дверь. Но было поздно. Из-за поворота показалась Чжоу, сияющая от восторга, а за ней целая толпа когтевранцев с музыкальными инструментами. — Наш будующий тенор! — радостно воскликнула девушка, и лента на её запястье дёрнула Седрика вперёд. В этот же момент с другого конца коридора послышались голоса преподавателей. Звонкий смех Флитвика и басистый голос Хагрида: «Он должен быть где-то здесь!» Снейп оказался в ловушке между двумя угрозами: мюзиклом с одной стороны и учительскими традициями с другой. Он закрыл глаза на секунду, молясь всем богам, которых знал, чтобы земля разверзлась под ним. Но вместо этого распахнулась дверь прямо в стене, и из неё вывалился Невилл Лонгботтом, весь перепачканный в земле и держащий в руках горшок с редким мхом. — Профессор! — удивился Невилл. — А я... это... Гермиона мне ничего не давала! Снейп не стал выяснять детали. Он схватил Невилла за шиворот, толкнул в потайной проход, втащил за собой Седрика. Синяя лента потянула за собой Чжоу, а за ней помчался и весь хор когтевранцев. Но не успел. Дверь захлопнулась перед ними и как раз в этот момент в коридоре появились преподаватели во главе с Дамблдором в розовой мантии с сердечками. Тишина в потайном проходе была оглушительной. Седрик, Чжоу, Невилл смотрели на Снейпа в полной темноте. Где-то вдали капала вода. — Объясняйте, — тихо сказал Снейп, и его голос в замкнутом пространстве звучал особенно зловеще. Чжоу первая опомнилась: — Мы... просто хотели порадовать Седрика музыкальным номером! Для конкурса! — А я... собирал мох, — пробормотал Невилл, крепче прижимая горшок. — Для девушки. Я... я угощал её кексом на Новый год... Снейп посмотрел на своих учеников: на перепуганного чемпиона по квиддичу, на восторженную певицу, на Лонгботтома с горшком мха — и почувствовал, как последние остатки его веры в разумность человечества испаряются. — Слушайте внимательно, — прошипел он. — Вы ничего не видели. Я вас здесь не встречал. Мы все бежали от разных вещей, но сейчас у нас общая цель — выйти отсюда незамеченными. Понятно? Все кивнули. — А от чего... вы бежали, профессор? — осторожно спросил Седрик. Лицо Снейпа исказила гримаса такого чистого, неподдельного ужаса, что даже Чжой попятилась. — От того, что хуже смерти. Они выбрались через полчаса через выход в оранжерею. Снейп исчез первым, растворившись в тени как кошмар. Остальные разбежались в разные стороны. Только Невилл остался стоять с горшком мха, глядя им вслед. — Всё таки интересно... — пробормотал он. — А что учителя хотели с ним сделать?

***

В Большом зале вечером Дня святого Валентина царила атмосфера, смешанная из романтики, неловкости и полного хаоса. Невилл и Луна сидели под волшебной розовой плакучей ивой в углу зала — благодаря мху. Они разговаривали о нарглах, которые, по словам Луны, особенно активны в дни, ведь они связанны с чувствами. Гермиона получила пятую валентинку. На этот раз в ней было только два слова: «Жди вечера». Она сунула письмо в карман, стараясь не смотреть в сторону стола Слизерина, где Малфой с безупречным видом обсуждал что-то с Блейзом. Седрик сидел за столом Пуффендуя, с облегчением отмечая, что Чжоу и другие были слишком увлечены подготовкой к вечернему выступлению, чтобы продолжать преследовать его. Хотя он поймал себя на том, что напевает мелодию из их рок-оперы. — Проклятье... а цепляет... Но главное событие разворачивалось у входа в зал. Преподаватели вошли торжественной процессией. Дамблдор в розовым мантии, отливающей серебром. МакГонагалл с необычным бантом на шляпе. Флитвик — с огромным букетом, который почти скрывал его. И Снейп... которого вели под руки Хагрид и мадам Стебль. Профессор был бледнее обычного, а в его глазах читалась ярость, смешанная с покорностью обречённого. На нём была тонкая серебристая лента, обвивавшая его запястье и запястье мадам Трюк, которая сияла от восторга. — Друзья! — провозгласил Дамблдор, поднимая бокал с розовым шампанским. — По случаю этого прекрасного праздника мы решили возродить ещё одну древнюю традицию преподавателей Хогвартса! Каждый год в День святого Валентина мы выбираем одного коллегу, чтобы... Он не закончил. Снейп, воспользовавшись моментом, когда Хагрид отвлёкся на пролетающего амура, сделал резкое движение. Лента на его запястье порвалась с тихим звоном. И он исчез. Буквально. Оставив после себя лишь облачко розового дыма и выпавшую бутылочку с надписью : «Телепортирующее зелье. Экспериментальное. Не дышать во время использования». Преподаватели застыли в недоумении. Дамблдор лишь улыбнулся своей загадочной улыбкой. — Что... что они хотели с ним сделать? — прошептал Рон Гермионе. — Не знаю, — ответила та, с ужасом глядя на розовый дым. — Думаю, лучше и не знать. Тайна учительских традиций в День святого Валентина осталась нераскрытой. Как и то, куда именно телепортировался Снейп. Ходили слухи, что его видели в самом отдалённом уголке Запретного леса, где он сидел на пне и с мрачным видом пил что-то из фляги. В Большом зале продолжался праздник. Амуры кружили под потолком, ленты то появлялись, то исчезали, связывая самых неожиданных пар. Процессия слизеринцев бродила в поисках Гойла. Когда они проходили мимо стола Пуффендуя, их взглядам открылась картина: ученики в праздничных свитерах весело облепили кого-то в костюме гигантского розового плюшевого мишки. Из воротника костюма торчало смутно знакомое лицо, счастливо жующее пряник. А где-то в тени колонны Драко Малфой ловил взгляд Гермионы Грейнджер и медленно поднимал бокал. Жди вечера. И она ждала. Хотя и не призналась бы в этом никому, даже себе.

***

Когда последние лучи солнца утонули за зубчатыми башнями Хогвартса, а в окнах спален зажглись тёплые огоньки, в комнату Гермионы постучались. Не в окно, как обычно, а прямо в дверь — тихо, почти робко. Она открыла. На пороге никого не было, только на полу лежал маленький бархатный мешочек цвета тёмного изумруда, перевязанный серебряной лентой. Сердце пропустило удар. Она знала этот цвет. Знакомый, как зелёный шелк плаща, в который она куталась в новогоднюю ночь. Вернувшись в комнату, под любопытные взгляды Джинни и Лаванды, Гермиона развязала ленту. Из мешочка выпал небольшой хрустальный флакон с серебристой жидкостью, переливающейся в свете свечей. И записка. «Грейнджер. Это «Искренний миг». Тот самый. Доза — один глоток. Эффект — пять минут абсолютной правды о том, что чувствуешь. Без права на ложь, даже самому себе. Я выпил его вчера. Теперь твой выбор. Не для меня. Для тебя самой. — Д.М.» Гермиона сжала флакон в ладони. Хрусталь был прохладным, но жидкость внутри будто излучала собственное, едва уловимое тепло. Пять минут правды. Что она боялась бы сказать даже в пустой комнате? Лаванда приподнялась на локте, её глаза сверкнули в полумраке: — Что это? Ещё одна валентинка? От твоего таинственного поклонника? — Просто... зелье для конкурса, — солгала Гермиона, чувствуя, как флакон жжёт ей ладонь. — Выглядит дорого, — заметила Джинни. — Слизеринское? Гермиона не ответила. Она спрятала флакон в шкатулке, рядом с рисунком. Ночью, когда сон не шёл, она достала его снова. Держала перед лицом, наблюдая, как серебристая жидкость медленно переливается, словно живой металл. Пять минут. Что она скажет за пять минут правды? Что до сих пор чувствует на коже прикосновение его рук, тушивших платье? Что запах мяты и дыма теперь ассоциируется не со злом, а с моментом спасения? Что рисунок в шкатулке — это действительно он, но она добавила маскировочное заклинание не потому, что стыдилась, а потому что боялась сама признать эту правду? Флакон был лёгким, но решение — тяжёлым. Она поднесла его к губам. Потом опустила.Снова поднесла. Снова опустила. «Для тебя самой», — напомнили ей его слова. Кто она без своей защиты? Без логики, без контроля, без чёткого разделения на правильное и неправильное? Кто та Гермиона, что живёт под слоями книг, правил и гордости? Она откупорила флакон. Запах был странным — горьковатым, с нотами полыни и мяты, конечно. Её рука дрожала. Жидкость колыхалась, словно приглашая, соблазняя, пугая. Она глубоко вдохнула. И надвинула пробку обратно. Не сейчас. Не так. Не под действием зелья, даже такого честного. Если правду говорить — то свою, собственную, рождённую не в котле, а в сердце. Не за пять магических минут, а за пять настоящих, трудных, пугающих шагов навстречу. Она спрятала флакон под подушку. Но на этот раз не как тайну, а как обещание. Завтра. Завтра она найдёт свои слова. Свою правду. Свой способ ответить на письма, на признание под луной, на серебристую ленту, что связала их на час, но оставила след надолго.