Предел допустимого

Время текло, как густой мёд — сладко от наших стычек и отработок, и мучительно медленно в промежутках между ними. Моя тактика работала. Я стала постоянным гостем в её кабинете по вечерам. Поводы находились всё более изощрённые: «непонимание» квинтэссенции контрпроклятий, «случайное» смешивание защитных рун с деструктивным эффектом, который требовал долгого разбора. Грейнджер вздыхала, откладывала свои бесконечные бумаги и объясняла. Всё так же чётко, холодно, но теперь в её тоне иногда проскальзывала… не усталость даже. Скорее, привычное раздражение, как к хронической головной боли, с которой уже смирился. А я жила этими моментами. Впитывала её близость, как растение солнце. Наша беседа иногда выходила за рамки магии. Я рисковала задавать личные вопросы, замаскированные под академические. «Профессор, а как вы справлялись со страхом? Не в бою, а до. В ожидании.» Она смотрела на меня поверх очков, и на секунду в её глазах мелькало что-то далёкое и тёмное. «Страх — это данность. Его не «справляют». Его принимают как фактор, вводят в уравнение и действуют, несмотря на него. Думать о том, что будет, если проиграешь — роскошь, которую не могут себе позволить те, кто несёт ответственность за других.» Ответ был не о ней. И в то же время — целиком о ней. Она всегда была настороже. Всегда в ответе. Мысль о том, чтобы сломать эту броню, увидеть её просто уставшей женщиной, сводила меня с ума от желания. А потом случился Хогсмид. Мы с Ноттом и ещё парой ничтожеств зашли в «Свинячью голову» — не самое приятное место, но там можно было достать огненный эль покрепче. Вечер был уже глубоким, пасмурным, с промозглым ветром. В углу, за задымлённым столом, я увидела их. Гермиона Грейнджер. И тот болван, Кормак Маклагген, который с трудом выпустился пару лет назад и теперь, кажется, пытался сделать карьеру в Министерстве под крылом своего отца. Она сидела не так, как обычно — прямая, собранная. Она слегка облокачивалась на спинку стула, в руке у неё был бокал с тёмным элем. Её щёки были розовыми, а взгляд… Взгляд был отсутствующим, смягчённым. Она выпила. Глупо, рискованно, непохоже на неё. Маклагген что-то говорил, размахивая руками, самодовольно ухмыляясь. Он трогал её руку. И она не отдергивала её. Просто слушала, изредка кивая. Во мне что-то закипело. Низкое, гадкое, зелёное пламя поползло из желудка к горлу. Это была не просто ревность. Это было чувство осквернения. Как он смел? Этот тупой, громкоголосый бабник с руками, привыкшими хватать клюшки для квиддича, а не древние фолианты. Как он смел касаться того, что было… моим? Нет, не моим. Но не его. Никогда. Я не могла оторвать глаз. Нотт что-то говорил мне, но звук его голоса был как под водой. Я видела, как Маклагген наклонился, сказал что-то ей на ухо. И она… она слабо улыбнулась. Не той настоящей улыбкой, которую я иногда ловила на её лице, когда она была поглощена интересной задачей. Это была усталая, почти покорная улыбка. Отчаяния? Скуки? Желания просто забыться? Потом он поцеловал её. Нежно? Нет. Собственнически. Грубо. Как бык, метящий территорию. Её рука на секунду замерла в воздухе, будто в нерешительности, а потом легла ему на плечо. Не обнимая. Просто… позволяя. Мир сузился до этой картины. Кровь гудела в висках. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Мне хотелось встать, подойти и ударить его в лицо тем самым бокалом, что был у меня в руке. Выжечь ему глаза. Стереть с лица земли. Но я ничего не сделала. Я просто сидела и смотрела, как он, довольный, поднял её со стула, накинул на её плечи её же плащ и повёл к выходу. Его рука лежала у неё на пояснице. Вульгарно. Уверенно. Он вёл её не к замку. Они свернули в сторону постоялого двора «Три метлы». Всё стало ясно. Омерзительно, примитивно ясно. Мои «друзья» что-то хихикали, обмениваясь похабными шутками. Я встала, не сказав ни слова, и вышла на холодную улицу. Ветер бил в лицо, но не мог сдуть тот жар ярости и унижения, что пылал внутри. Она пошла с ним. Добровольно. Чтобы забыться. Чтобы почувствовать хоть что-то, что не было ответственностью, долгом, холодным расчётом. И выбрала для этого этого. В ту ночь я не спала. Я сидела у окна в пустой гостиной Слизерина и смотрела на тёмные башни. Во мне зрело решение, холодное и безжалостное. Он должен исчезнуть. Не физически, нет. Это было бы слишком просто и подозрительно. Он должен исчезнуть из её жизни. Бесследно и навсегда. Мои связи, имя Блэков — они были хороши не только для запугивания первокурсников. Пара писем. Несколько намёков в нужные уши. Небольшое давление на департамент, где работал его отец. Внезапно открывшаяся «блестящая возможность» для амбициозного молодого волшебника — возглавить рискованный, но прибыльный проект по добыче драконьей скорлупы в отдалённых горах Румынии. Очень далеко. Очень срочно. Кормак Маклагген исчез из Хогвартса и, судя по всему, из поля зрения Гермионы Грейнджер в течение недели. Я следила. Сначала с лихорадочным вниманием, потом с холодным удовлетворением. Я увидела её через пару дней после его отъезда. Она шла по коридору, глядя куда-то вдаль, в руках стопка книг. На её лице была не грусть. Скорее… опустошение. Лёгкая тень под глазами. Та самая усталость, которую не скрыть. Возможно, она даже была немного благодарна, что этот фарс закончился сам собой. Но вид её, чуть более хрупкой, чем обычно, резанул меня по живому. Это была моя вина? Нет. Я избавила её от ошибки. Но мне не нравилось, как она выглядела. Мне хотелось… исправить это. Идея пришла сама собой, дерзкая и почти нелепая. Не дожидаясь отработки. Вечером, когда замок погрузился в тишину, а в коридорах бродили лишь призраки, я взяла новую коробку конфет — на этот раз не лимитированных, а просто дорогих, бельгийских, в золотой фольге — и направилась к её покоям. Я уже знала пароль к гриффиндорской гостиной («Фортис», прошептала я статуе) и быстро поднялась по винтовой лестнице к её двери. Из-под неё струилась узкая полоска света. И… доносились тихие звуки. Не перелистывания страниц. Не скрип пера. Я замерла, прислушавшись. Лёгкий звон стекла о дерево. Вздох. Она не одна? — мысль пронзила меня ледяной иглой ревности. Но нет, не было слышно голосов. Собравшись с духом, я постучала. Твёрдо, но не агрессивно. Долгая пауза. Потом щелчок замка. Дверь приоткрылась. Гермиона Грейнджер стояла на пороге. На ней были не профессорские мантии, а простые серые брюки и тёмно-бордовая водолазка. Волосы были распущены и лежали пышными, небрежными волнами на плечах, обрамляя лицо, которое казалось… размягчённым. На щеках играл нежный румянец, а глаза смотрели на меня чуть расфокусированно, с ленивым интересом. В воздухе витал сладковато-горький запах тыквенного эля. На столе за её спиной я увидела почти пустую бутылку и одинокий бокал. «Мисс Блэк, — произнесла она, и её голос звучал чуть глубже, чуть медленнее обычного. — Неожиданно. Уроки давно кончились. Вы что-то забыли?» Она была пьяна. Не сильно, но достаточно, чтобы снять острые углы, чтобы позволить себе не быть настороже каждую секунду. Это знание ударило мне в голову, как крепкий алкоголь. Сердце колотилось где-то в горле. Я сунула руку в карман мантии и достала маленькую, изящную коробочку, обёрнутую в серебристую бумагу с волшебными, переливающимися узорами. «Профессор, — сказала я, и мой голос прозвучал чуть хрипло. — Я… привезла это из последней поездки в Париж. Конфеты. «Les Délices de l’Enchanteur». Говорят, они поднимают настроение даже призракам.» Она взглянула на конфеты, потом на меня. Её губы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. «Заходи, — сказала она просто, отступая и позволяя мне войти. — Раз уж ты здесь.» «Ты». Она сказала «ты». Не «вы». В голове зазвенело. Я вошла в её мир. Комната была уютной, заваленной книгами, но в беспорядке чувствовался не хаос, а интенсивная жизнь. Она плюхнулась в кресло у камина, жестом пригласив меня сесть напротив. «Так что случилось? — спросила она, отламывая уже квадратик шоколада из новой коробки. — В замке скучно? Или следишь, чтобы я не запила своё горе в одиночестве?» Её прямота была обезоруживающей. Я села на краешек стула, чувствуя себя не на своей территории. «Я видел… то есть, я заметила, вы не в духе. После… последних событий.» Она фыркнула, отпивая из бокала. «Событий? — Она махнула рукой. — Просто ещё одно доказательство всеобщей теории.» «Какая теория?» — спросила я, заворожённая тем, как легко она говорит. «Теория о том, что мужики — козлы, — заявила она с пьяной серьёзностью, а потом рассмеялась. Звонко, искренне. Звук застрял у меня в груди. — Все без исключения. Одни — наглые козлы, другие — скучные козлы, третьи — козлы, прикидывающиеся принцами. И все они в итоге хотят одного и того же. И это одно — до неприличия скучно.» Я смотрела на неё, широко раскрыв глаза. Это была не профессор Грейнджер. Это была Гермиона. Циничная, уставшая, разочарованная и невероятно живая. Я не знала, что сказать. Все мои сложные планы, мои хитрости рассыпались в прах перед этой простой, пьяной откровенностью. «А вы… вы же не такая, — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать.» Она приподняла бровь, доедая конфету. «Я? Я и есть самый главный козёл, Беллатриса. Ответственный, непробиваемый, вечно всё знающий. Только рога у меня не на лбу, а вот здесь, — она постучала пальцем по виску. — И это, поверь, ещё скучнее.» Она протянула мне коробку. «Ешь. Не заставляй меня пить одной.» Мы ели шоколад в тишине, нарушаемой только потрескиванием огня. Напряжение первых минут растаяло, сменившись странным, непринуждённым спокойствием. Она рассказывала что-то смешное про совещание в Министерстве, я вставляла язвительные комментарии про глупость чиновников. Она смеялась. По-настоящему. А потом, когда смех стих, она вдруг посмотрела на меня задумчиво. «Знаешь, странно. Со всеми этими… козлами — хоть какая-то ясность. Понятно, чего они хотят. А вот с тобой…» Она покачала головой, не заканчивая. Моё сердце заколотилось как бешеное. Скажи. Спроси. Что со мной? Но она не стала. Вместо этого она потянулась, встала и, немного пошатываясь, подошла ко мне. И прежде чем я успела понять, что происходит, она обняла меня. Это было быстро, легко, почти по-дружески. Её руки легли мне на плечи, голова на секунду коснулась моей щеки. Я вдохнула запах её волос — шампунь, дым камина и сладкий шоколад. Всё внутри меня замерло, потом вспыхнуло таким жаром, что я, кажется, перестала дышать. Она отстранилась так же быстро, как и обняла, с той же пьяной, беззаботной улыбкой. Но её глаза, всё ещё немного мутные, теперь смотрели на меня внимательно. Видели моё оцепенение, мой румянец, доходящий до кончиков ушей. «Ой, — тихо сказала она, и улыбка её стала ещё шире, лукавой. — Это я тебя так смутила? Прости. Я, наверное, перебрала.» Она засмеялась снова, но теперь в её смехе было что-то… знающее. Будто она увидела под моей броней то, что я так тщательно скрывала. Я вскочила со стула, как ошпаренная. Мне нужно было бежать. Прямо сейчас. Пока я не сделала чего-нибудь необратимого. Пока не сорвалась и не призналась во всём под влиянием этого тёплого, шоколадного, пьяного рая. «Мне пора, — выдавила я, глядя куда-то в сторону от неё. — Спокойной ночи, профессор.» « Спокойной ночи, Беллатрис,— мягко сказала она.» Я почти выбежала из её комнаты, влетела в холодный коридор и прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. Щёки горели. Губы помнили прикосновение её волос. Всё тело дрожало от шока и невыносимого, сладкого восторга. Она обняла меня. Назвала по имени. Смутила. И этот её смех, этот лукавый, понимающий взгляд… Она что-то заметила. Возможно, не всё. Но она увидела трещину. Игра больше не была односторонней. Теперь она знала, что может нажать на какую-то кнопку внутри меня. И это было одновременно самым страшным и самым прекрасным, что происходило со мной за всю жизнь. Я медленно поплелась обратно в подземелье, в свою холодную, пустую комнату в Слизерине. Но внутри меня теперь горел тот самый огонь, который она случайно разожгла. И я знала — назад пути не было. Я вошла в её мир. И теперь, чего бы это ни стоило, я не собиралась уходить.