Предел допустимого

С того вечера мир поделился на «до» и «после». Но если я ожидала взрыва, скандала или хотя бы тёплого намёка — я жестоко ошиблась. На следующий день Гермиона Грейнджер вошла в класс, и казалось, будто между нами прозрачная, незыблемая стена из хрустального льда. Её взгляд, обычно острый и оценивающий, теперь просто скользил по мне, как по пустому месту у стены. Она не смотрела на меня. Она смотрела сквозь. Первый удар пришёл быстро. Она начала опрос по теории контрзаклинаний. Именовала Паркинсон, Нотта, даже какую-то жалкую гриффиндорку. Но не меня. Я сидела, сжимая перо так, что оно трещало, и ждала. Ждала своего имени. Вызова. Хоть какого-то признания моего существования. Его не было. Следующий урок — практика. Она ходила между рядами, поправляла стойки, делала замечания. Её пальцы выправляли локоть Нотта, её голос указывал на ошибку в жесте Паркинсон. Она подошла ко мне, остановилась на секунду. Я замерла, чувствуя, как кровь ударяет в виски. Она посмотрела на мой щит, безупречно выстроенный, сложный — вызов, брошенный ей в тишине. «Асимметрично, — сказала она своим ровным, безличным голосом, даже не глядя мне в лицо. — Излишнее усложнение ведёт к нестабильности в критический момент. Упростите.» И пошла дальше. Как будто я была просто ещё одной ученицей. Самой обычной. Самой неинтересной. Это было хуже злости. Хуже ненависти. Это было ничто. Я стала для неё фоном, пустотой. Мои провокации на уроках теперь встречались не язвительными отповедями, а коротким, леденящим замечанием и баллами, спокойно снятыми со счета Слизерина. Без эмоций. Без борьбы. Отработки исчезли. Я пыталась — совершала ошибки, которые раньше гарантированно вели к её кабинету вечером. Но теперь она лишь ставила «неудовлетворительно» в журнал и рекомендовала «обратиться к дополнительной литературе». Я была в ярости. В панике. Я чувствовала, как теряю её. Как та тончайшая нить, что связывала нас, рвётся от этого ледяного безразличия. Я металась, как зверь в клетке, не находя выхода. Она выстроила идеальную оборону — полное игнорирование — и я не знала, как её пробить. А потом я увидела это. После уроков я задержалась в коридоре, делая вид, что роюсь в сумке. И увидела, как Гермиона, выйдя из класса, окликнула Паркинсон. Пэнси подскочила, вся напружинившись, ожидая разноса. «Ваше эссе о психологическом воздействии Империуса показало неожиданную… глубину понимания манипуляции, мисс Паркинсон, — прозвучал голос Грейнджер. Он был ровным, но в нём не было привычной сухости. Была… заинтересованность. — Останьтесь, пожалуйста, после ужина. Хотелось бы обсудить ваш тезис о сопротивлении через навязчивую идею.» Паркинсон просияла, расплывшись в подобострастной улыбке. «Конечно, профессор!» Я стояла, вжавшись в стену, и чувствовала, как по мне растекается яд. Не ревность. Нечто худшее. Предательство. Она заменила меня. На Паркинсон. На пустую, трещащую куклу! Вечером, вернувшись в гостиную Слизерина, я застала там праздник. Пэнси, красная от возбуждения, жевала печенье и взахлёб рассказывала кучке первокурсниц: «…и она сказала, что мой анализ был блестящим! Представляете?! И мы целый час говорили о магической уязвимости психики, и она дала мне почитать свою личную заметку о случаях после войны, это же…» Она увидела меня и её голос на секунду дрогнул, но торжество затмило осторожность. «О, Белла! А тебя, кстати, она давно не мучает своими отработками? Кажется, нашла себе более… перспективную ученицу для дополнительных занятий.» Её голосок звенел ядовитой сладостью. Воцарилась тишина. Все смотрели на меня, ожидая взрыва, сарказма, хотя бы слова. Я ничего не сказала. Я повернулась и вышла в пустой, тёмный коридор. Тишина вокруг гудела. Но теперь это была не тишина напряжения. Это была тишина поражения. Она выиграла этот раунд. Холодом. Безразличием. И нашла себе новую игрушку. Я шла по холодным камням, и внутри меня что-то ломалась. Ярость уступала место чему-то тёмному и решительному. Игры кончились. Она думает, что может просто вычеркнуть меня? Заменить Паркинсон? Ошибается. Я решила ждать. Не потому что сдалась. А потому что увидела новый узор в её игре. Игру на публику. И если она хочет публики — у неё будет публика. В лице одной зрительницы, которая видит всё. Я стала тенью. Невидимой, но вездесущей. Я появлялась в библиотеке, когда они сидели за одним столом — Гермиона и расфуфыренная Паркинсон, которая светилась, как жук-светляк. Я подслушивала их разговоры из-за стеллажей. Грейнджер говорила о магии, но её тон... он был другим. Мягче. С оттенком поощрения. Она давала Пэнси те самые редкие книги, которые раньше, казалось, были привилегией наших с ней споров. И Паркинсон цвела. Она влюблялась. Не в магию, а во внимание. В иллюзию исключительности. Это было жалко и отвратительно. И абсолютно предсказуемо. Однажды вечером в гостиной Слизерина, когда Пэнси была особенно разговорчива, она присела рядом со мной и, понизив голос до театрального шёпота, призналась: «Представляешь, Белла, она... она особенная. Никто никогда не говорил со мной так о магии. Как будто видит во мне... потенциал. — Пэнси мечтательно вздохнула. — Иногда мне кажется, это не просто преподавательский интерес.» Я смотрела на неё, не шевелясь, сохраняя на лице маску холодного безразличия. Внутри всё кричало от ярости и презрения. Она играет с тобой, дура. Как кошка с дохлой мышью. Но я сказала лишь: «Будь осторожна, Паркинсон. Профессор Грейнджер известна своей... преданности делу. Не путай профессиональный интерес с чем-то ещё.» Пэнси фыркнула, но в её глазах читался страх, что я могу быть права. И ещё большая решимость доказать обратное. А Гермиона... Гермиона вела свою партию виртуозно. На уроках со мной — всё та же ледяная стена. Но я начала замечать другое. Микроскопическое. Например, когда я на практическом занятии совершала особенно красивый и сложный разворот, отражая заклятье не в лоб, а по касательной — её взгляд, скользнув по мне, задерживался на долю секунды дольше положенного. В её глазах не было одобрения. Было... оценка. Как будто она смотрела на интересный, опасный эксперимент. Однажды, когда я проходила мимо неё в коридоре, нагруженная книгами, и наша мантии едва коснулись, она, не глядя на меня, тихо сказала: «Ваша последняя работа по устойчивости щитов к ментальным атакам... не лишена оригинальности. Хотя и граничит с безрассудством.» Это была не похвала. Это был выстрел навылет. Она прочитала моё эссе. Внимательно. И запомнила. Я остановилась и повернулась к ней. Она уже смотрела на меня. В её взгляде не было прежнего игнорирования. Был вызов. Тот самый, с которого всё началось. «Безрассудство, профессор, — парировала я так же тихо, — часто единственный способ пробить идеальную защиту.» Уголок её рта дрогнул. Не в улыбку. В нечто неуловимое. И она продолжила путь, не сказав больше ни слова. А потом был случай в Запретной секции библиотеки. Я искала один особо мрачный фолиант, когда услышала шаги. Она вошла в проход между стеллажами, и мы оказались в ловушке узкого пространства. Нас разделял лишь ряд книг. Она не стала уходить. Она взяла с полки какую-то книгу, делая вид, что изучает корешок. Воздух между нами сгустился. «Вы, кажется, часто здесь бываете, мисс Блэк, — произнесла она, не глядя на меня. — Ищете слабые места не только в заклятьях, но и в правилах?» «Я ищу ответы, профессор, — сказала я, глядя на её профиль, освещённый тусклым светом шаров. — На вопросы, которые мне никто не задаёт.» Она наконец повернула ко мне голову. В полумраке её глаза казались бездонными. «Может, потому что вопросы ваши... не по учебной программе.» «А по какой тогда?» — моё сердце бешено колотилось, но голос звучал спокойно. Она помолчала, затем медленно, намеренно провела пальцем по корешку книги в своих руках. «По программе выживания, — сказала она наконец. И в её голосе прозвучала та самая, знакомая по тому вечеру, опасная полуулыбка. — Самой сложной из всех.» Она поставила книгу на полку и вышла из прохода, оставив меня одну в темноте, с кровью, стучавшей в висках. Это был флирт. Неявный, замаскированный, смертельно опасный. Но флирт. Она не игнорировала меня. Она проверяла. Дразнила. Вела свою игру на два фронта: прилюдное холодное пренебрежение и эти редкие, украденные мгновения, где напряжение между нами становилось почти осязаемым. И я поняла её новый план. Она хотела сохранить контроль. Держать меня на расстоянии публичным пренебрежением, но при этом не дать мне уйти окончательно — этими щелчками, этими полунамёками. Она балансировала на лезвии, и это было восхитительно. Паркинсон была её прикрытием. Удобной, глупой ширмой. А я... я была её тайным вызовом самой себе. Её тёмным зеркалом. И я согласилась на эти правила. Пока что. Потому что в этой новой игре было что-то пьянящее. Я наблюдала. Ждала. Зная, что её контроль — иллюзия. Что однажды баланс нарушится. И когда это случится, я буду там. Готовая ко всему.