Предел допустимого

Я видела это. Они были в дальнем углу библиотеки, заваленном свитками по древним рунам. Паркинсон что-то щебетала, сидя слишком близко, её рука лежала на столе в сантиметре от руки Гермионы. Я стояла за высоким стеллажом, застыв, как статуя. Часть меня кричала, чтобы я отвернулась, ушла, вырвала себе глаза. Другая — наблюдала с ледяным, хищным вниманием. И вот Пэнси, ободрённая долгими неделями намёков и особого внимания, сделала рывок. Она замолчала на полуслове, наклонилась и быстро, неловко поцеловала Гермиону в уголок губ. Тишина повисла густая, как смола. Гермиона не отпрянула. Не оттолкнула. Она просто... замерла. А потом медленно повернула голову и посмотрела прямо на Паркинсон. В её взгляде не было ни гнева, ни удовольствия. Была... усталая оценка. Как будто она ставила галочку в каком-то внутреннем списке. «Ну наконец-то», — произнесла она тихо, и её голос был плоским, лишённым эмоций. — «Я начала думать, ты так никогда и не решишься.» Паркинсон вспыхнула от восторга и смущения, приняв эти слова за поощрение. Она что-то залепетала, но я уже не слушала. Кровь стучала в висках, заглушая все звуки. «Ну наконец-то». Это был не возглас страсти. Это было... завершение этапа. Как будто она ждала этого. Как будто всё это время она вела Пэнси к этой точке. И вела... зачем? Чтобы доказать, что может? Чтобы потешить своё эго? Чтобы... отвлечься? Мысль ударила, как молния. Чтобы отвлечь меня? Чтобы я увидела и... что? Взорвалась? Отступила? Ледяная ярость, чистая и острая, потекла по моим жилам. Она не просто играла с Паркинсон. Она играла со мной. Использовала эту дуру как инструмент, как сообщение. Я не помню, как вышла из библиотеки. Я шла по коридорам, не видя ничего перед собой. Во мне бушевала буря, но на поверхности был лишь холод. Я дошла до её кабинета. Дверь, как всегда, не была заперта. Я вошла. Она сидела за столом, одна. Паркинсон, видимо, была с эйфорией отправлена восвояси. Гермиона подняла на меня глаза. Ни удивления, ни смущения. «Предсказуемо, — сказала она прежде, чем я открыла рот. — Я знала, что ты увидишь. Или тебе рассказали?» Её спокойствие было последней каплей. Это не была игра. Это было презрение. «Зачем? — мой голос прозвучал хрипло, сдавленно. — Зачем ты это сделала? Чтобы унизить её? Или чтобы... показать мне что-то?» Она откинулась на спинку кресла, сложив руки на столе. «Чтобы показать тебе, что твои детские попытки манипулировать мной через ревность не работают. Что у меня есть другие... варианты. Менее сложные.» «Варианты? — я рассмеялась, и звук вышел горьким. — Паркинсон? Это твой вариант? Ты, которая говорит о силе и интеллекте?» «Пэнси предсказуема, — холодно парировала она. — Она хочет одобрения, внимания, ощущения своей значимости. Её легко направить. И легко отпустить. В отличие от тебя.» «От меня ты ничего не хочешь?» — бросила я вызов, делая шаг вперёд. Она помолчала, её взгляд скользнул по моему лицу, будто взвешивая что-то. «Я хочу, чтобы ты прекратила этот цирк. Ты вонзаешься в мою жизнь, как заноза. Ты нарушаешь каждый возможный порядок. Ты заставляешь меня... тратить на тебя силы, которые нужны для чего-то важнее.» «А что важнее? — я была уже рядом со столом. — Твои бесконечные бумаги? Твой идеальный фасад? Твоё одиночество?» Она встала. Резко. «Хватит. Уходи, Белла.» «Нет, — прошептала я. Всё, что копилось месяцами — наблюдения, боль, ярость, невыносимое влечение — вырвалось наружу одним сокрушительным признанием. — Я не уйду. Потому что я влюблена в тебя. До одури. До безумия. Я видела, как ты целуешь эту пустую куклу, и мне хотелось разорвать её на части. Я ненавижу, когда ты смотришь на других. Я живу от одного твоего взгляда, даже если в нём одна ненависть. Ты думаешь, это игра? Это не игра. Это я. Вся. И ты это знаешь. Ты знала с самого начала!» Я кричала. Тихо, отчаянно, срывающимся голосом, но кричала. Всю правду. Без прикрас. Без масок. Она слушала, не двигаясь. Её лицо было каменным. Но в её глазах бушевала буря. Шок? Гнев? Или... что-то ещё? Когда я замолчала, задыхаясь, в комнате повисла гробовая тишина. «Да, — наконец сказала она, и её голос прозвучал устало, почти обречённо. — Я знала.» Она откинулась в кресле и провела рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости, что мой пыл начал гаснуть, сменяясь ледяной, ползущей изнутри пустотой. «Я знала, что ты строишь в своей голове какую-то... параллельную реальность, Блэк, — сказала она тихо, глядя куда-то мимо меня. — Сначала я думала, это просто дерзость. Потом — навязчивая идея. А потом... потом я стала замечать несостыковки.» Она подняла на меня взгляд, и в нём не было ненависти. Была жалость. От этого сжалось всё внутри. «Ты никогда не нарушала правила настолько виртуозно, чтобы я оставляла тебя одну на отработки. Я всегда звала Паркинсон или кого-то ещё. Ты никогда не задавала мне тех умных, провокационных вопросов. Ты сидела тихо. Иногда я ловила на себе твой взгляд — он был... пустым. Не вызовом. Просто наблюдением.» Каждое её слово било, как молоток, вколачивая гвозди в крышку гроба моей реальности. «Конфеты? Ты действительно принесла мне коробку однажды. Самую обычную, из «Сладкого царства». Я поблагодарила и отдала их домовым эльфам. Никаких разговоров, объятий, шоколада у камина не было. Ты положила их на стол и ушла.» Мир начал плыть. Стены кабинета, казавшиеся такими знакомыми, вдруг стали чужими. «Маклагген? Он действительно уехал в Румынию. По своей воле. Его отец устроил. Никто его не «устранял». А тот вечер в «Свинячьей голове»... Белла, я не была в Хогсмиде той ночью. У меня было собрание преподавателей.» Я почувствовала, как подкашиваются ноги, и схватилась за край стола. Мои пальцы онемели. «Но... но ты смотрела на меня. На уроках. Иногда... иногда ты улыбалась, — выдохнула я последний аргумент своего рушащегося мира.» Она покачала головой, и в её глазах появилась та самая, смертоносная ясность. «Я смотрела через тебя. Думала о своих делах. А улыбалась, наверное, когда Флитвик рассказывал какую-нибудь глупую шутку. Просто ты всегда сидела на той линии, где сходился мой взгляд и мои мысли.» Тишина снова навалилась, но теперь это была тишина опустошения. Здание моей одержимости, такое сложное и детальное, рассыпалось в пыль, не оставив после себя ничего. Ничего, кроме стыда. «Ты... ты просто молчаливая, не самая успешная ученица с хорошей фамилией, которую мне поручили «не упустить», — её голос стал совсем тихим. — Всё остальное... всё остальное было только у тебя в голове.» Последняя фраза прозвучала уже не её голосом, а каким-то далёким эхом внутри моей собственной черепной коробки. И вместе с ней растворились стены её кабинета, запах пергамента, свет свечей. Всё поплыло, завертелось и схлопнулось. Я вздрогнула и резко вдохнула. Холодная деревянная поверхность парты под локтем. Резкий свет люстры. Гул приглушённых голосов. Я сидела в классе. На уроке Защиты от Тёмных искусств. Передо мной лежал чистый лист пергамента, на который с пера капала клякса. Я подняла голову. У доски стояла просто профессор Грейнджер. Она что-то объясняла, указывая палочкой на сложную диаграмму щитов. Её голос был ровным, профессиональным, безличным. Она обвела взглядом класс, и её глаза скользнули по мне — быстрым, оценивающим, совершенно обычным взглядом преподавателя, проверяющего, слушает ли его самая тихая и ничем не примечательная ученица в последнем ряду. И я поняла. С абсолютной, леденящей душу ясностью. Не было никаких страстных дуэлей взглядов. Не было отработок наедине в её кабинете, где воздух трещал от напряжения. Не было шоколада, объятий, дрожи в её голосе. Не было её. Была только я. Беллатрикс Блэк. Обычная, скучающая ученица, которая от безделья и тоски построила в своей голове целый роман с единственным человеком в замке, который казался ей достойным. Насытила пустоту выдуманными страстями, интригами, ревностью. Вдохнула жизнь в картонные декорации и поверила в них. Весь этот шум, вся эта боль, вся эта всепоглощающая одержимость — просто тихий бред. Дым. Мираж. Я посмотрела на свои руки, лежащие на парте. Обычные руки. Никакой магии в них не было. Никакой силы, способной притянуть её взгляд по-настоящему. И когда до меня окончательно дошла эта простая, убийственная правда, я почувствовала не боль. Не ярость. Я почувствовала ничто. Глухую, оглушающую пустоту, в которой затих даже стук сердца. Профессор Грейнджер задала вопрос классу. Кто-то поднял руку. Она кивнула. Урок продолжался. А я просто сидела. Настоящая. Никакая. Окончательно проснувшаяся.