Мал золотник - да дорог.

Ужин получился, почти, романтическим. На середине трапезы внезапно погас свет. Столик, за которым мы сидели, окутала густая тьма. Лишь уличный фонарь за окном мягко освещал наши силуэты, вырывая их из темноты. Официанты быстро принесли свечу и водрузили её в центр стола. Но тусклый, колеблющийся огонёк явно не радовал моего спутника. Соколов всё время оглядывался, дёргался при каждом дуновении сквозняка, будто боялся, что пламя вот-вот погаснет. Мне хватило пары минут, чтобы понять: он боится темноты. Когда свет погас, он вскочил, подбежал ко мне, схватил за руку и сжал её. Потом, запинаясь, пробормотал что-то вроде: — Ты только не бойся... сейчас включат свет... Это не было смешно. Поэтому я не стал смеяться. Чужая фобия — не повод для насмешек. Я и сам знаю, каково это. Стоит мне увидеть таракана или паука — меня охватывает дикий, неконтролируемый ужас. Я кричу, отшатываюсь, бегу прочь, будто от огня. Братья всегда подшучивали надо мной, а мне было не до смеха: кожа покрывалась мурашками, ладони холодели, дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. По моей просьбе официанты поставили на соседние столики ещё несколько свечей. В зале стало светлее и уютнее. Соколов немного расслабился, плечи его опустились, и он снова стал похож на уверенного, сильного человека, каким привык казаться. Но до конца ужина он из подлобья поглядывал на меня всматриваясь мне в лицо. И пытался понять , раскрыл я его тайну или нет? Скорее всего об этом секрете никто не знает, кроме бабушки и теперь меня. Но если подумать — у каждого из нас есть свои страхи. После ужина мы выбрались на улицу. Фонари светили так ярко, будто соревновались, кто первый спалит нам сетчатку. Расстояние между ними было смешное — шаг влево, шаг вправо, и снова свет. Прогулка до нашей комнаты получилась спокойной, будто после бури — тихо, лениво, но с каким-то внутренним напряжением. В комнату я вошёл первым и сразу щёлкнул выключателем. Видеть лицо главы фирмы, на котором застыл бы испуг, не хотелось. Но и показывать, что я кое-что знаю о его секрете, тоже не собирался. Поэтому я для надёжности включил свет и в совмещённом санузле — мало ли что. Как будто мне приспичило — прыгнул внутрь, закрыл дверь и только успел вздохнуть, как снаружи донёсся голос Соколова: — Тим... с тобой всё нормально? Если тошнит — ты скажи... — он что-то там ещё промямлил, а потом выдал: — Одним словом, голубь. Всё, что съел — наружу! («Вот ведь гад. Я тут, значит, его честь берегу, а он… Голубь, понимаешь ли! Ну ничего, я ещё своё слово вставлю!») Минут через пять я вышел — бодрый, как будто из спа, а не из туалета. Соколов встретил меня ехидной улыбкой. Ну, думаю, сейчас эту ухмылку я ему сотру. — Так бывает, когда болею, — сказал я как можно спокойнее. — Желудок у меня слабый, антибиотики... Зато вы, вижу, кремень. Ни простуды, ни внешних изъянов... Сияете, как Илья Муромец — без страха и упрёка. Верно ведь? Улыбка исчезла с его лица, словно её ветром сдуло. Плечи опустились, глаза потускнели. — Ты… понял? — неуверенно спросил он. — Этот страх не уходит... Столько лет прошло, а я до сих пор съёживаюсь в темноте. Я не хотел тебя обидеть, честно. Просто... вырвалось. — Понять-то я понял, — ответил я мягко. — Может, расскажете, почему так происходит? Вдвоём-то проще найти решение. Я, между прочим, кое-что понимаю в фобиях. — В чём? — он прищурился. — Фобии, — пояснил я. — Это когда человек чего-то боится. Возникает от подавленных эмоций или пережитого случая. Мозг включает защиту — и вот, здравствуй, страх темноты. — Ничего себе... — Соколов недоверчиво покачал головой. — А ты точно бухгалтер, а не психотерапевт на полставки? — Всё нормально, — улыбнулся я. — Просто читал об этом. У меня тоже есть своя фобия, но это уже отдельная история. Хотите поговорить сейчас или оставим на потом? — Не хочу вспоминать... может, как-нибудь в другой раз? — Как скажете. Тогда чем займёмся? Карты есть? — Ещё бы! Я без них как без паспорта, — оживился он. — Универсальное развлечение. Так... в "двадцать одно"? В "дурака"? Или, может, в "мыло"? — В мыло? Это как? — Правила элементарные. Берём по одной карте по очереди. Старшая бьёт младшую. У кого в конце остаются карты — тот и "мыло". Считаем очки, и проигравший получает щелбан по носу. Предупреждаю: игра простая, но затягивает. Так что давай сразу решим — до скольки очков играем, а то можем встретить рассвет в позе философов. — Согласен. До тысячи. Не много? — В самый раз. — Он ухмыльнулся. — На меньшее я не играю. Как выяснилось, Соколов был азартным до безумия, но терпеть не мог проигрывать. В нём взыграла натура волка, привыкшего к победам: глаза сверкали, пальцы нервно щёлкали карты, а губы шептали что-то вроде заклинаний удачи. Я уже расписывал четвёртый столбец в своей таблице побед, а он всё не мог успокоиться. Даже карты тасовал сам — будто надеялся, что если перемешает их с нужным выражением лица, то Фортуна сообразит, кому пора улыбнуться. Но увы — богиня случая явно ушла на перекур и оставила его без благословения. — Да блин! — воскликнул он, когда я снова выиграл. — Этого просто не может быть! Как ты это делаешь? Я же профи в этой игре! — Наверное, у меня просто талант к мылу, — невинно пожал я плечами. После каждого подсчёта очков он с обречённым видом принимал щелчок по носу, потирал покрасневший кончик и бормотал что-то нечленораздельное. К утру мы оба уже еле держались. Соколов ворчал, что карты "взбесились" и "работают на врага", а я тихо хихикал в подушку. Спать мы легли только к пятому часу, с ощущением, будто провели ночь на подпольном турнире по картёжному безумию.