Мал золотник - да дорог.

Во сне у меня поднялась температура, и мне снились кошмары — я тонул, захлёбывался во сне, хватался руками за всё, что казалось спасением. Меня бросало то в жар, то в холод; я вздрагивал, кричал, вырывался из липкого ужаса, словно из вязкого болота. Иногда я приходил в себя — выныривал из небытия — и видел перед собой лицо Андрея. Он был спокоен, собран, словно всё происходящее не вызывало в нём ни паники, ни усталости. Молча, с мягкой настойчивостью, он вытирал с моего лба пот влажным полотенцем, давал воды, шептал что-то успокаивающее. И я вновь проваливался в бездну кошмара, где не существовало ничего, кроме темноты и собственного страха. Утром я проснулся снова один. Тело ныло, лихорадка ещё держала, но уже не так зло. Вылезать из-под одеяла не хотелось — каждый вдох казался усилием. Однако желудок заявил о себе громко и решительно: ему было всё равно на болезни и кошмары. Так всегда, когда я болею: еда — моя форма исцеления. Организм, будто старый, но упрямый пылесос, втягивал в себя всё съедобное, перерабатывал и находил в этом силы для борьбы. В комнату, не спрашивая разрешения, вошли двое — Марина и Мария Ивановна. Обе остановились у порога и посмотрели на меня так, будто я был не больным, а виноватым в их усталости. Первой заговорила Марина. — Мы сегодня после обеда уезжаем, — сказала она сухо. — Андрей Савельевич остаётся здесь с тобой. В понедельник приедет следующая смена для работы. Офис до сих пор закрыт — по твоему настоянию, чтобы восстановить туалеты. Вот и получается: вроде как работаем, а вроде и нет... Я уезжаю со всеми. Мне нужно отдохнуть. Это моё право. У меня, между прочим, есть семья. Им тоже нужно моё присутствие. Бабуля, как всегда, не удержалась от комментария и взяла слово с достоинством командующего. — Мариночка права, — сказала Мария Ивановна, сложив руки на груди. — Все устали за эти дни. Какими уж выходными это можно назвать? Пахали как волы! В понедельник новая партия офисных служащих предстанет перед вами в девять утра — свежие, бодрые, не знающие, куда попали. Так что, милый Тимоша, не расслабляйся, но лечись как положено. Тебе сейчас домой — ни в коем случае нельзя. Постельный режим! И если я узнаю, что ты снова встал... — она прищурилась, — ты ведь понимаешь, с кем тогда придётся иметь дело? Взгляды у них были пугающие. Я натянул одеяло до подбородка и молча кивнул. А что мне оставалось делать? Только согласиться! Но, как говорится, всё, что ни делается — к лучшему... Когда все уехали, в коттеджном посёлке воцарилась тишина — глухая, почти осязаемая. В обед меня кормили с ложечки под суровым присмотром самого главы компании. Я, конечно, пытался отнекиваться, но он с упрямством и настойчивостью, всё-таки совал ложку мне в рот, приговаривая: — Ешь… тебе силы понадобятся. Твои мозги — ценное сокровище. Их надо питать чем-то полезным и питательным. И не смей вставать с кровати. Это мы уже проходили… да, моя вина тоже есть. Но второй ошибки не будет. Ясно? Я снова кивнул. Он был слишком строг… почти по отцовски строг. *** Целый день я провёл в постели. Пытался работать, но мозг плавился от напряжения — будто в голове растаял лёд, и мысли уплывали куда-то далеко. Глаза слипались, тянуло в сон. Таблетки кто-то аккуратно вкладывал мне в рот, приподнимал голову, помогал запить водой. Всё смешалось — сон и реальность. Мир кружился вокруг и внутри меня, словно болезнь сама взяла меня за руку и повела сквозь туман. Заботливые руки переодевали, обтирали, переворачивали меня. Я не понимал — сплю или проснулся. Со мной всегда так: болею тяжело, но недолго. Через пять дней — будто ничего и не было. Но Соколов стоял на страже, словно Цербер у врат ада. — Не смей вставать! — рычал он. — Увижу в коридоре на ногах — зад надеру. Понял?! Не то чтобы я его боялся... просто не хотел расстраивать. Он так старался вытащить меня из болезни, а я? Неблагодарный, если не слушаюсь. И всё же вечера с ним приносили облегчение. Когда мы оставались вдвоём в номере, становилось почти хорошо. Мы говорили обо всём — о детстве, о страхах, о том, чего больше не скажешь никому. Он даже рассказал, что с ним случилось в детстве. Фобия ведь просто так не рождается... Но он — молодец. Смог открыть душу. Может, полного исцеления и не будет, но кто знает — всё возможно. Ужин мне принесли в номер, я поблагодарил официанта. Минут через тридцать появился и сам Соколов. Вид у него был... мягко говоря, неважный. Под глазами тени, лицо осунулось, щёки небриты. Даже удивительно — неужели дела так плохи? Обычно его внешний вид отражал железную дисциплину хозяина фирмы. А теперь... словно человек, ночевавший в подвале теплотрассы: небритый, бледный, с глазами, полными усталой тоски. Он лёг на свою кровать , посмотрел на меня потухшим взглядом, закрыл глаза и уснул.