Мал золотник - да дорог.

После душа я зашёл в гардеробную и на секунду завис, разглядывая её так, будто это витрина магазина. Комната была крошечной — два на два метра, но в ней царил идеальный порядок, почти музейный. Справа — открытый стеллаж с аккуратными стопками белья, носков и запасных полотенец, сложенных так ровно, что хотелось отдать честь. Слева — вешалка со штангой, где плечом к плечу висели пиджаки, рубашки и брюки, словно строгий строй. Рядом красовалась стойка для галстуков — не много, но все выдержанные, классические, без кричащих узоров. Я выбрал белую рубашку — чуть меньшего размера, чем остальные, и серебристый галстук с чёрными диагональными полосками на конце. Надел рубашку, застегнул пуговицы, заправил её в брюки и, с галстуком в руке, вышел в кабинет. И тут… картина маслом. Соколов сидел на диване, локти упёрты в колени, пальцы зарыты в волосы, а ладони одновременно умудрялись массировать виски. Он выглядел так, будто решал судьбу мира или, как минимум, пытался вспомнить, выключил ли утюг. Я тактично покашлял. — Э-э-э… Ты не поможешь мне завязать галстук? — неловко начал я. — Я редко ношу этот аксессуар и… ну… не умею. Обычно мне мама или братья помогают… Он вскочил так резко, что я рефлекторно сделал шаг назад. В два прыжка оказался рядом. Глаза горели, скулы ходили ходуном. В голове молнией мелькнула мысль: «Всё. Сейчас будет больно». — Ты… чего? — осторожно спросил я, пятясь. Он уставился на меня так, будто я только что признался в шпионаже. — Ты… сам понимаешь, что сейчас сказал? — Ты меня пугаешь… — выдохнул я. — Если ты против… я после праздников заеду и положу заявление об увольнении тебе на стол… — Нет! — почти выкрикнул он и тут же осёкся. — Я просто хочу убедиться, что не сошёл с ума. Что это не галлюцинация. Повтори. Медленно. И глядя мне в глаза. Я вдруг понял, что всё… хорошо. Даже слишком. — Ты нравишься мне, — спокойно и уверенно сказал я. — Я хочу за тобой ухаживать. Ты позволишь? Он замер, а потом… расцвёл. Иначе не скажешь. — Да! Да, и ещё раз да! — выдохнул он. — Ты даже не представляешь, как долго я об этом мечтал. Я был готов быть для тебя кем угодно, лишь бы рядом… А ты… ты осмелился первым… Я такой трус, а ты — смелый. Ты чудо… — он рассмеялся, почти смущённо. — В честь Нового года… можно одно заветное желание? — Если это не противоречит законам СССР, — усмехнулся я. — Личное пожелание. — Ну, какое? Он наклонился чуть ближе, голос стал тише: — Поцелуй меня. Сердце ухнуло куда-то вниз, но ноги сами сделали шаг вперёд. Я обнял его за шею, встал на цыпочки и осторожно коснулся его губ. Коротко, почти невесомо. Отстранился. Он смотрел на меня так, будто только что выиграл в лотерею. Глаза потемнели, улыбка сияла. — А теперь… можно я? — прошептал он. Я кивнул. Он обнял меня, прижал к себе, поцеловал в лоб, потом в висок. Дыхание сбилось, стало горячим и неровным. Андрей неуверенно коснулся моих губ, словно проверяя, можно ли… И поцеловал. По-настоящему. По спине пробежали мурашки, в животе вспорхнули бабочки, а мир вдруг закружился, как карусель. Его поцелуй становился смелее, он крепче прижимал меня к себе, ладонь скользнула по спине, и он даже тихо замычал от удовольствия, чем вызвал у меня непроизвольную улыбку прямо в поцелуе. Когда он отстранился, смотрел уже иначе — мягко, серьёзно, очень тепло. — Теперь… ты мой, — тихо сказал он. — И я для тебя сделаю всё. Слышишь? Теперь для меня нет ничего невозможного. А я стоял, прижатый к нему, с дурацкой счастливой улыбкой и думал, что галстук мы так и не завязали… но, кажется, это сейчас совсем не важно.