Куколки на "Хромом Крабе"

      Юрким угрём Тэхён выскользнул из объятий Чонгука, направляя на него сразу два кинжала. Чонгук оторопел, так как ещё прошлой ночью он сам унимал Тэхёна и уворачивался от его домогательств. Альфа выставил вперёд ладони, признавая преимущества омеги, но в глазу того бушевала ярость. Пригнувшись и словно желая напасть, Тэхён злобно цедил:              — Думаешь, я тебе тут для того, чтобы унимать твою похоть? Если я не благородных кровей, то меня можно и так, у всех на глазах, на берегу моря? Не смей трогать меня, придурок!              — Да я… — попытался оправдаться Чонгук, но в этот момент ему в лицо прилетел ком мокрого песка, поддетый и запущенный в его сторону ногой Тэхёна.              Отплёвываясь и стараясь выскрести колючие песчинки из глаз, Чонгук услышал:              — Слишком много ты о себе возомнил, Чон Чонгук! Я всё это время внимательно следил за тобой и понял, что ты — последний альфа, с кем я пожелаю разделить постель.              — Почему? — вскинулся Чонгук, глядя на омегу красными от песка и ярости глазами. — Чем я не угодил тебе? Чем это я хуже других? Чего ты хочешь от меня?              Внезапно Тэхён успокоился, распрямился, глубоко вздохнул и убрал ножи за пояс. Посмотрел в море, сгрёб назад сырые волосы вместе с повязкой, открывая небольшую ранку под бровью, и тихо сказал:              — Я давно ни от кого ничего не жду и не хочу, и ты не исключение. Просто ты стал слишком навязчивым, Чон Чонгук. Вначале меня это развлекало, потом стало раздражать, теперь просто утомляет. Зачем ты бегаешь за мной? Разве ты не понял, что не интересуешь меня?              Чонгук вскочил на ноги и резко приблизился к омеге. Его злость обжигающим жаром объяла Тэхёна, но он не сдвинулся с места, только перевёл взгляд с моря на тёмные глаза альфы. Не приметив во взгляде омеги ни капли страха или растерянности, Чонгук прорычал ему в лицо:              — Я не раз спасал тебя. Это твоя благодарность?              Кривая усмешка тронула побледневшие от холода губы омеги, и он недовольно поинтересовался:              — А ты хоть раз спросил меня — нужна ли мне твоя помощь? Разве ты не понимал, что уделяя мне так много внимания, ты настраивал команду против меня? Я просил тебя покинуть «Краба», даже денег тебе для этого не пожалел, но ты остался, чтобы — что? Неужели так хотел меня трахнуть, даже когда думал, что я — альфа?              — Да как ты смеешь? — прошипел ему в лицо Чонгук. — Ты, ублюдок кисена, недостойный того, чтобы такой благородный альфа, как я, посмотрел в твою сторону! Может там, где тебя произвели на свет и вырастили, это — норма, но в моём мире меня проклял бы отец и отвернулся бы весь свет, сообщи я, что завёл себе вместо мужа альфу. Я помогал тебе, потому что знал, что ты — омега.              — Не мог ты этого знать, — чуть отступил назад Тэхён, не выдерживая давления Чонгука. — Я уверен, что ты готов был стать моей сучкой, когда я на твоих глазах имел в кибане омегу. Я видел это в твоих глазах, чувствовал собственными пальцами, слизывал это желание с твоих губ.              Теперь отступил Чонгук, вспомнив, что именно такие мысли пришли ему в голову, когда он, смирившись с предположением, что Тэхён всё-таки альфа, размышлял об их возможном будущем. Но это было потом, уже на корабле, а Тэхён, получается, прочитал его желание уже тогда.              Обойдя омегу, Чонгук пошёл к домику, в котором они уже провели одну ночь: Тэхён и Даын в серединке, а они с Хосоком — по краям. Войдя внутрь, он быстро собрал свои вещи, сохнущие около костра и, не обращая внимания на недоумевающий взгляд Даына, вышел под дождь. С некоторым затруднением вспомнил, какой именно домик ему нужен, и потопал к нему.              Внутри было пусто. Костёр почти погас, и он подкинул дров. В неверном свете выделил место, где мог бросить вещи, никому не мешая. Улёгся прямо на них и уставился в потолок. Ярость клокотала в его груди невысказанными словами, потому что всё, что сказал Тэхён, было правдой.              Он застонал, отгоняя от себя видения их встречи с Тэхёном в одной постели. Вспомнил, как длинные пальцы касались его плоти, скользя по упругому члену. Их поцелуй — сладкий на вкус, нежный, но напористый и дерзкий, так непохожий на омежий. Как закружилась комната вокруг них, погружая в сладкую негу, стирая весь мир.              Как он испугался и отшатнулся — не ошибка, а реакция, выработанная за долгие годы строгого «благородного» воспитания. Разочарование в медовых глазах. Триумф Тэхёна — нежный стон его омеги. И собственный провал, когда «Чонгук-младший» впервые в жизни отказался продолжить.              Он метался, то отворачиваясь к стене, то оборачиваясь к костру, но ничего не помогало утихомирить его злость и дикое возбуждение. Не прогоняли воспоминаний слова, которые он шептал, как мантру: «Ненавижу! Тэхён, я тебя ненавижу!»              Открылась дверь, впуская влажный и прохладный воздух. Кто-то, кряхтя, уселся между ним и костром. Замерев лицом к стене, Чонгук тихо спросил:              — Можно, я поживу с тобой, Рон?              Пират недовольно посопел, пошевелил угли и сказал:              — Это не мой дом. Живи, место есть.              Понимая, что пирату хочется услышать объяснения, Чонгук сказал:              — Я поссорился с Тэхёном. Не хочу его видеть!              Ярость, с которой он произнёс последние слова, не укрылась от Рона. Помолчав, пират спросил:              — Совсем плохо? Не сможешь его простить?              — Не знаю, — повернулся Чонгук на бок и увидел, что пират сидит спиной к костру и лицом к нему.              Силуэт, мощный и неуклюжий, отлично подсвеченный пламенем костра, внезапно напомнил Чонгуку отца. Он даже нервно сглотнул. Однако когда пират заговорил, его хриплый голос и простая манера речи развеяли эту иллюзию, и Чонгук расслабился. Рон говорил тихо:              — Прикипел я к этому Тэхёну как-то сразу. Чимин не такой, его не хочется рассматривать — как морской ёж пыжится и злится. Тэхён больше на осьминога смахивает: везде лезет и присасывается ко всем так, что его потом из мозгов не выкинуть, из памяти не выскрести.              Чонгук кивнул:              — Точно! Я ж его лицо не сразу рассмотрел, а уже глаз от него отвести не мог.              Рон недовольно пробормотал:              — Молодёжь! Взгляд он от него отвести не мог. А про то, что он твоего брата в кости обыграл, ты и не вспомнил. Или его байки, в которых вроде ни капли правды, а только и вранья нет. Не видите вы душу этого мальчишки. Эх, я мечтал о таком сыне, но ни один омега не пожелал связать себя узами с матросом военного флота.              Чонгук, только что представлявший себе, как ловко Тэхён надурил Хосока, после чего его брат почти неделю до крика уверял всех, что юнга — шельма, услышав признание старого пирата, сразу опечалился и спросил:              — Может, ты сам не знаешь, что какой-то омега понёс от тебя? Без брака, просто после твоих похождений в порту.              Рон потёр подбородок и сказал:              — Нет, я с порядочными омегами не связывался, только с кисенами. А эти ребята отлично знают, что делать, чтобы не было приплода.              Чонгук вспомнил кое-что:              — Вроде, Тэхён вырос в кибане. Разве это не значит, что его папа не смог предотвратить своей беременности?              Пират некоторое время помолчал, потом сказал:              — Сразу видно, что ты, барин, может, и ходил в публичные дома, но как там и что устроено — не знаешь. Там ведь не только кисены живут. Прислуга всякая, танцоры, музыканты, певцы — все, к кому не приводят клиентов. Их иногда покупают уже беременными, на сроках, когда поздно травить дитя. Потом малыша либо продают в богатые семьи, либо воспитывают всем кибаном.              Чонгук даже приподнялся, впился взглядом в тёмный силуэт и спросил:              — То есть, его папа мог и не быть… Ну…              — Мог и не быть, — устало согласился Рон. Затем добавил: — Сначала. Ведь кисенами не родятся, ими становятся, да всё не от хорошей жизни: кого-то родители продают, чтобы остальных детей накормить. Кого-то мужья, если более любимый муж на том настаивает, а кого и любовники, чтобы скрыть от общества собственный грех. Помнится, был у меня один омега. До кибана служил при богатом доме нянькой. Самому в ту пору было десять или двенадцать, а на него четверых малышей повесили. Он за одним и не уследил — утонул мальчишка в соседнем колодце. Хозяева нерадивого няньку и продали в кибан в наказание. Хороший был омега — нежный, внимательный. Пятнадцать ему тогда было…              Чонгук в ужасе замер. Он вспомнил омег этого возраста из высшего общества: они ещё считались почти детьми, поэтому их одежда изобиловала кружевами и рюшами нежно-пастельных тонов. Невинные, воспитанные, манерные. Одного из таких омег Чонгук, сам ещё будучи подростком, поцеловал однажды за занавесью на балконе, а потом полчаса успокаивал его и уверял, что от поцелуев детей не будет. Чуть не сделал ему предложение, лишь бы тот успокоился!              И в это же время где-то в порту моряк, которому могло быть как двадцать лет, так и пятьдесят, грубо имел такого же мальчишку лишь потому, что тому не посчастливилось родиться в нищей семье. Плечи Чонгука невольно передёрнулись, и он решил вернуться к Тэхёну:              — А что бывает с теми, кто воспитывался в кибане? Они все становятся кисенами?              Рон пересел по другую сторону костра, чтобы Чонгук тоже видел его лицо, задумчиво проводил взглядом искру до отверстия в потолке и ответил:              — Вроде, нет. Прислуживают при кибане сызмальства, это точно. Но если папа не дурак и может скопить денег на его обучение, то он вполне может стать… да кем угодно. Вот наш Тэ стал юнгой. И знаешь, что я тебе скажу? Хоть он и выглядит, как мальчишка, но он точно гораздо старше, чем мы про него думаем.              Чонгук согласился, прикинул: судя по мастерству Тэхёна, он служит на судах уже не один год. Два с лишним года скрывался на Чольоне. Танец, который Чонгук видел на острове, тоже, вероятнее всего, разучивался не один месяц, а для этого танцор уже должен был обладать какими-то навыками. Спросил:              — Не знаешь, во сколько лет омег начинают обучать танцам?              Рон покачал головой:              — Не пытайся вычислить его возраст именно так. Наш Тэхён очень смышлёный, и то, что люди учат годами, он познаёт куда быстрее. Но лет двадцать этому мальчишке точно есть, а может и побольше. Но не намного — кожа у него ещё светится, как у подростка.              Чонгук снова упал на спину и задумался. Его жениху семнадцать. Всего год назад он переоделся во «взрослую» одежду. И, получается, что как ни крути, но Тэхён для него — невыгодная партия. Повернувшись к Рону спиной, он решил, что с этой минуты будет как можно меньше обращать внимания на юнгу, ловко карабкающегося по снастям корабля.       

***

             Тем временем Тэхён, увидев, что Чонгук вышел из их хижины, осторожно проскользнул внутрь. Даын вскочил и спросил:              — Что случилось, Тэ? Вы же так мило сидели на берегу…              Тэхён бросил между собой и братиком кинжал, и тот воткнулся чётко посередине, остановив порыв Даына броситься на шею брату. Сев возле огня, он ответил:              — Этот альфа должен держаться от меня подальше, Ын. Сложно объяснить, но рядом с ним я становлюсь…              — Омегой? — осторожно спросил Даын.              — Да, — согласился Тэхён. — Но не просто омегой, а каким-то одержимым! Ты же знаешь, что я на время течек обычно покидаю корабль и провожу их где-нибудь в хижине престарелого омеги, чтобы его запах перебивал мой. Но в этот раз я… У меня…              — Я понял, — кивнул Даын, осторожно присаживаясь на приличном расстоянии от брата. — Ты, получается, нашёл своего истинного альфу?              Тэхён задумчиво посмотрел на него, усмехнулся:              — Ты знаешь, что я не верю в эту чушь! Мой папа твердил мне всё детство, что отец был его истинным, однако это не помешало альфе избавиться от своего истинного, стоило тому залететь. Нет, Ын. Это всё — сказки для глупых омег, которым альфы не хотят платить. То, что я потёк не в своё время, может означать, что я болен. Или у меня было слишком много стресса. Или что я просто мог бы стать папой в этом месяце, но не срослось.              — Что? — возмутился Даын. — Что ты несёшь, Тэхён? Или я чего-то не знаю? Ты же клялся мне, что ни один альфа не прикасался к тебе.              Возмущение Даына было таким резким, а его аромат так дерзко наполнил хижину, что Тэхён, пытаясь привести того в чувство, воткнул между ними ещё один кинжал. Искоса посмотрел на братика и сказал:              — Я не нарушил этой клятвы, Ын — ни один альфа не прикасался ко мне. Но я прикасался к омегам. Прости меня, но если бы я этого не делал, меня раскусили бы куда быстрее.              Даын прижал руки к груди. Его глаза остекленели, и Тэхён отвернулся. Он знал, что это случится. Ждал этого разговора, боялся его, но час настал, чтобы рассказать Ыну правду.              — Прости меня, Ын. Наши с тобой клятвы больше не имеют никакого значения, ведь мы больше не дети. Теперь ты должен понять меня, потому что в твоей жизни появился Хосок, и ты… потерял ко мне интерес. По крайней мере, я на это очень надеюсь, Ын.              Даын тяжело задышал, слёзы блестящими полосами намочили его щёки. Он прошептал:              — Я ушам своим не верю, Тэ. Мы же поклялись, что всегда будем вместе…              — Ын! — остановил поток его упрёков Тэхён. — Я понимаю, что это прозвучит ужасно, но я… Я действительно всегда относился к тебе как к брату. Я не ждал, когда ты станешь взрослым, чтобы сделать тебя своим — я просто не мог этого сделать, прости.              — Я тебе не верю! — продолжал качать головой Даын, прижимая ладони к сердцу.              — Каждый раз — одно и то же, — посетовал Тэхён. — Не заставляй меня причинять тебе боль, Ын. В молодости часто можно спутать привычку с привязанностью. К тому же мы долгие годы делили с тобой одну постель на двоих — это тоже что-то значит. И когда я вырос, то твой аромат приносил мне покой, словно я снова маленький, всеми любимый омега. Но теперь я точно знаю, что это чувство не имеет ничего общего с любовью. И нам пора либо принять это и продолжать жить, либо расстаться.              Даын сделал глубокий вдох со всхлипом, но спросил спокойно:              — Ты врал мне, когда обещал забрать от мужа, как только найдёшь нам безопасное место?              — Нет! — возмутился Тэхён. — Я действительно искал такое место, Ын. Я ходил по суше и плавал по морю, но нигде, клянусь тебе, нас не приняли бы и не позволили бы спокойно жить. Но я не оставил надежды найти для нас такое место. Плавая по морю, я кое-что узнал, Ын, но чтобы проверить правдивость этих слов, мне нужно покинуть тебя на… несколько месяцев…              — Не надо, — тихо сказал Даын. — Без тебя мне не надо ничего. Я вернусь в кибан, начну принимать клиентов, а потом стану хозяином публичного дома и буду так жить, пока сифилис не сожрёт меня.              Говорил это Даын, стараясь не всхлипывать, но ручейки, бегущие по его щекам, никого не обманули. Тяжко вздохнув, Тэхён собрал свои кинжалы, заткнул их за пояс и притянул к себе брата. Тот ткнулся ему в грудь и разрыдался. Тэхён не мешал — терять иллюзии всегда больно, он это проходил. Поглаживая Даына по спине, он покачивался из стороны в сторону, словно успокаивая малое дитя.              Наконец поток слёз Даына иссяк, и он посмотрел на Тэхёна воспалёнными глазами. Внимательно, словно увидел впервые. Тэхён усмехнулся:              — Не стоит запоминать меня. Судя по всему, мы ещё с тобой долго не расстанемся. Пусть мы больше не считаем друг друга возлюбленными, но мои чувства к тебе, как к брату, никуда не делись. Я всё ещё люблю тебя и переживаю, как сложится твоя судьба. И чтобы у тебя всё было хорошо, я должен быть рядом. Вот только…              Даын, почти расслабившийся от его слов, снова напрягся. Он отметал в голове догадку за догадкой, пока не спросил:              — Джин?              Тэхён кивнул:              — Сомнений нет, это — он. И мой долг перед ним больше твоего, Ын. Прости.              Настало время Даына обнимать и успокаивать Тэхёна:              — Мы оба знали, что придёт время, и Судьба призовёт тебя на службу. Что ты намерен делать?              Тэхён отодвинулся от Даына и сказал:              — Мой род веками служил роду Джина. Мой долг — доставить его во дворец короля. Он должен продолжить свой славный род, заложив ещё одну королевскую ветвь. Судя по тому, что я узнал в Пхорёне из писем от одного моего знакомца, его отец потерял след сына и не особо стремится отыскать, решив, что найти кого-то более-менее похожего гораздо проще. Словно ему плевать, что в будущем на трон взойдёт правитель с чужой кровью.              Даын задумчиво бросил в костёр палку и некоторое время наблюдал, как она вначале задымилась, а затем занялась языками пламени. Его вопрос прозвучал тихо, но заставил Тэхёна вздрогнуть:              — А как же Намджун и чувства самого Джина?              Тэхён встал и прошёлся несколько раз позади Даына. Снова сел и лишь потом ответил:              — Папа… умер, умоляя меня исполнить мой долг, Ын. Для него это было важнее собственной чести. Ты же помнишь, как он обучал меня, пока был жив. Как требовал с меня клятву за клятвой, чтобы я исполнил то, что не сумел он. Да я вырос в полной уверенности, что рождён лишь для того, чтобы умереть за Джина. И Судьба посмеялась надо мной — в тот момент, когда я почти добрался до его монастыря, он взошёл на тот самый корабль, на котором я плыл к нему.              Тэхён покачал головой, удивляясь превратностям Провидения. Даын прижался к нему, словно своим теплом желая отвлечь от горьких воспоминаний. Спросил:              — Ты узнал его сразу?              Тэхён покачал головой:              — Нет. Я некоторое время не обращал на него внимания, уверенный, что он — один из евнухов, которых ещё в детстве кастрируют ради нежного голоса для хора. Но однажды, пролетая над ним, я ощутил аромат фрезии. Чуть в море не улетел от удивления, — рассмеялся он, вспомнив, как промахнулся и едва успел уцепиться за перекладину вместо верёвки.              — Королевский аромат, — кивнул Даын.              — Да, — подтвердил Тэхён. — А ещё его лицо — он слишком похож на омегу из медальона папы. Невозможно было не заметить этого, стоило обратить на него внимание. А потом его история, такая дырявая, навела меня на мысль, что он пытается скрыть больше, чем рассказывает. В общем, сложив всё это, я понял, что на одном корабле со мной едет тот самый жених наследного принца, ради которого я тебя оставил, Ын.              Омеги помолчали ещё какое-то время, пока Даын не спросил:              — Ты влюбился в Джина, Тэ?              — Что? — отшатнулся Тэхён. Успокоившись, твёрдо сказал: — Нет, Джин — это моя Судьба, а не возлюбленный. К тому же ты не знаешь ещё кое-чего, Ын. — Помолчав, словно собираясь с духом, Тэхён выпалил: — Джин — мой единокровный брат, Ын. Его отец изнасиловал моего папу, как только умер папа Джина, а потом продал его в кибан, чтобы скрыть свой грех.              Даын с ужасом уставился на Тэхёна. Заикаясь, спросил:              — А р-разве т-твой отец н-не приходил к т-твоему папе и не говорил, что… они — истинные?              Тэхён громко и слишком деланно расхохотался, из-за чего Даын испуганно скомкал подол своей рубахи. Смех резко оборвался, и Тэхён ответил:              — Приходил. И на основании их «истинности» требовал от него близости, прекрасно зная, что папа не принимает клиентов. Не хотел его выкупить, даже не желал его принять как кисена, а именно требовал удовлетворить себя, потому что, оказывается, кроме, как на моего папу, у него больше ни на кого не вставал. Папа никогда не говорил мне, чем заканчивались эти визиты, но теперь, когда я стал взрослым и многое пережил, я могу представить, что этот проклятый альфа давил на моего папу своими феромонами, подчинял себе и снова и снова насиловал. Мразь! Именно это заставило папу из богатого кибана перейти в более дешёвый, где мы с тобой и познакомились.              Даын осторожно погладил брата по плечу, но тот резко дёрнулся и сбросил с себя чужую ладонь. Снова заговорил — хрипло и низко, почти как альфа:              — Эти благородные господа не считают нас за людей, Ын. Будь мы хоть трижды истинными, они женятся на достойных их высокого положения, а нас… используют, когда у них больше ни на кого не встаёт. Ненавижу! Эти альфы такие… мерзкие! Ын, прости меня! Я легко дал тебе клятву, что ни один альфа не коснётся меня, потому что был уверен, что никогда и сам не смогу пересилить себя и возлечь с одним из них. Но я не сказал тебе, что однажды, поддавшись на уговоры одного из старших, я стал «успокаивать» наших братьев после жестоких альф. Мы были нужны друг другу: мне их опыт, им — моя нежность. Так началась моя «взрослая» жизнь…              Даын молчал. Первая боль от удара стихла, он смог размышлять здраво и понял, что если старшие омеги его так не использовали, то и это — благодаря заботе Тэхёна. Он спросил:              — А если бы у тебя был выбор, Тэ, что бы ты делал?              Тэхён снова обнял Даына и прижал к себе. Теперь его голос звучал мягко и бархатисто:              — Как только я покинул кибан на Чольоне, я решил, что больше никогда не переступлю порог этих заведений. К сожалению, я слишком приметный, и где бы ни появился, все — и альфы, и омеги, — стремились получить моё внимание, не особо задумываясь о том, кто я. Я был молод, меня это злило, и я не придумал ничего лучше, как завлекать подобных неразборчивых особей, опаивать их и грабить. Не пришло мне тогда в голову одно — меня сложно забыть. Так я нажил множество врагов почти во всех крупных городах, и теперь с опаской схожу на берег в портах — а ну, как встречу кого-нибудь из своих «бывших»?              — Тот альфа… в Пхорёне, — уточнил Даын, — был одним из них?              — Нет, — усмехнулся Тэхён. — Это было гораздо раньше, когда я вёз тебя из столицы в Пхорён. Я обыграл его, отвлекая байками. Не думал, что он признает меня через столько лет…              Даын повернулся к Тэхёну, положил ладони ему на щёки, заглянул в глаза. Прошептал прямо в губы:              — Ты не представляешь, Тэхён, как сложно тебя забыть. А теперь подари мне последний поцелуй, и давай закроем эту страницу.              Губы омег нежно соприкоснулись. Тэхён ощутил вкус слёз Даына, и волна нежности и былой привязанности накрыла его. Он переместил брата себе на колени и принялся страстно целовать его, оглаживая ягодицы и толкая его на себя. Такие игры — ласки через одежду, — были для них привычными, и тела, как два инструмента, уже настроены друг на друга. Вскоре Даын упал Тэхёну на плечо с тихим всхлипом удовольствия, а Тэхён ещё несколько раз толкнул его на себя и глухо, совсем как альфа, зарычал.              Они ловили ртами ставший густым воздух, кровь билась у них в ушах, наслаждение ещё пульсировало в чреслах, когда недовольный голос Хосока оповестил:              — Дождь закончился. И к нам приплыли рыбаки. Не желаете с ними пообщаться?       

***

      Господин Ким рассматривал стоящих перед ним на коленях омег. Стараясь ему угодить, слуги собирали абсолютно всех юношей, обозначенного им возраста. Естественно, это были сыновья из бедных семей, которых так легко было купить или просто выкрасть. Но встречались среди них и беременные.              Нахмурившись, господин Ким дал распоряжение:              — Всех беременных вывезите за город и бросьте там. У нас нет времени развозить их по домам — доберутся сами, если захотят. И передайте тем, кто их собирает, что беременные мне не нужны!              Он встал с места и пошёл вдоль рядов. Из более сорока омег он отобрал троих, но всё время говорил:              — Губы не те… и нос… а глаза-то! Эх, эти пока сойдут, остальных — вместе с беременными отвезите за город.              Тех, кого он выбрал, увели в покои. Там их отмоют, приоденут и займутся их внешностью — с помощью отбеливающих мазей, косметики и ловких пальцев омег-сводников из кибана постараются достичь максимального сходства с портретом Джуёля. Хотя сам он не видел в омегах никакого сходства с покойным мужем.              Это была первая партия омег, поэтому расстраиваться было рано. Лишь на мгновение в его голове возникла мысль: чтобы отвести от него подозрение, этих омег отвезут не на окраину столицы, а совсем к другому городу. Оттуда добраться до отдалённых уголков страны, откуда его ищейки привезли омег, будет ещё сложнее, особенно беременным. Но что с того?              Перед его глазами снова возникло прекрасное лицо — за этого омегу в последний раз болела его душа, когда он не нашёл его там, где оставил. Недолго, совсем чуть-чуть, похоже на укол шипа розы в палец. А потом его сердце замерло, словно окаменело окончательно.              Но вот уже второй раз за последнее время оно забилось — неприятно, гулко, до звона в ушах и темноты в глазах. Низкий бархатистый голос терзал его из глубин памяти, больно задевая отказом и проклятиями. Ну почему он тогда не осмелился оставить его около себя? Этот мир с его условностями запрещал ему иметь в мужьях омегу из клана защитников, но кто посмел бы помешать ему, оставь он их сына у себя наложником?              И память услужливо подсказала ему — клан защитников Ким не позволил бы ему насладиться этим омегой. Если бы они узнали, что господин Ким насильно держит у себя Тэмина, то пробрались бы в его дом среди ночи и пошинковали бы мелко, как мясо для беззубого старика.              Но пройдя долгий жизненный путь, господин Ким мог сказать точно: в то время он был единственный раз в жизни по-настоящему влюблён в омегу. И из сложившейся ситуации он видел всего один выход — обесчестить Тэмина и спрятать его в одном из кибанов, куда у клана защитников Ким нет доступа.              Не учёл он одного — потеряв честь, Тэмин остался гордым воином и не смирился со своей участью. Однажды, придя в лучший кибан столицы, господин Ким не нашёл там своего омегу. И лишь спустя несколько месяцев узнал, что, поддавшись чарам омеги, его выкупил какой-то заморский купец, заплатив за рядового кисена в три раза больше той суммы, за которую его продал господин Ким.