Академия скрытых истин

– Мимо, – совершенно спокойно произносит Том. – Мне еще нельзя убивать тебя. – Знаю, – он язвительно скалится. – Только после выпуска. Я закатываю глаза и вытаскиваю кинжал из ствола дерева, убрав в ножны. – Это ты преследовал меня в лесу? – Нет. Ты от кого-то бежала? – Вроде как. Здесь есть кто-то еще. Я это чувствую, – Том прислушивается и осматривается по сторонам. – А что ты тут делаешь? И как нашел меня? Я возмущенно складываю руки на груди. Действительно, ситуация выглядит очень странной. Как он вообще нашел меня? И почему именно Эванс?! – Два отряда из Ниаля, один из которых веду я, отправили в Морской лес, чтобы выследить теневых змей, напавших на Западную Бухту в Мигаре. Я так понимаю, ты здесь оказалась по такой же причине. – Верно. Я шла по следам, пока меня отвлек шум в глубине леса. Но… – Дай угадаю: шум завел тебя вглубь, и, почуяв неладное, ты решила возвращаться обратно, но звуки стали преследовать? Я мрачнею и рассказываю весь свой путь, не забыв упомянуть о времени. Нам пригодится сопоставить его, чтобы понять, в какой точке леса находимся. – С тобой приключилось также? Том кивает и снова напряженно осматривается. Мы влипли. Я влипла точно. – Вряд ли это случайность, – он достает меч и поднимается по моим следам. – До твоей стороны дойти быстрее. Пойдем туда. Ох, Тьма его побери. Если Лив увидит нас вместе. Если хоть кто-то заметит нас… Нужно обезопасить себя и его. Предупрежден, значит вооружен. – Том, нас не должны видеть рядом. Поэтому, как только мы будем подходить к Мигару, нужно разделиться. – Беспокоишься, что о нас подумают неправильно? Том просто не знает, как меня отругают лишь за разговор с ним. А если еще увидят прогуливающимися вместе… Я округляю глаза и молю кого угодно, чтобы он не заметил моих покрасневших щек. Так вот о чем речь! О нас могли подумать в романтическом плане. Я цокаю на наглеца, а он лишь смеется. – Думал, тебя не волнует чужое мнение, – решает подразнить меня Том. – Мне и плевать. Просто то, о чем ты имеешь в виду – невозможно. – Чисто теоретически, почему? Смущение колит ребра. Бред какой-то. – Потому что мы соперники. И лишь один из нас получит желаемое. – Помню-помню, – голос Тома понизился. – Временные враги, и все такое. Мне просто интересно, почему ты так категорично относишься к отношениям в Академии. – Неправда. Я ведь не против любви Лив и Зейна. – Но была. Я поджала губы из-за негодования. – И кто из них тебе жаловался? Хотя, наверняка приходили по очереди, – я пожимаю плечами, вновь беспокоясь по этому поводу. – Конечно, я очень переживала в начале! Ведь Зейн в другом отряде, а Лив выиграет. Что им делать дальше? Как быть? Мы говорили с лучшей подругой на эту тему, и она настойчиво просила не лезть в их дела с Зейном. Так я и делаю по сей день. Но боюсь, что Лив на финале потеряет частичку себя. – Порой они сидели и жаловались вместе. Но ты очень уверена, что я не выиграю. Я восхищен и ненавижу тебя одновременно. С такой самоуверенностью далеко пойдешь, – я горделиво расправляю спину и невольно вздернула подбородок. – Но у Зейна и Оливии искренняя любовь. Уверен, они найдут выход, чтобы остаться вместе. – И как ты себе это представляешь, Том? Такого варианта не может быть. Это невозможно. Весь лес одинаковый. Я не понимаю, откуда прибежала. Так что приходится довериться тому, к кому меня все в один голос просят не приближаться. – Милая, ты никогда не любила никого так сильно, что даже не хотела видеть будущее без него? Разговор переходит в слишком личные темы. Может, и мне задать Тому то, что волновало давно? – Я – никогда. – А тебя? – Ты задаешь слишком много вопросов. Моя очередь, – я обогнала назойливого Эванса, чтобы, шагая впереди, наблюдать за выражением его лица. – Ты просто улизнула от четкого ответа, – глаза Тома игриво сужаются. – Вопрос на вопрос. Тебя родители заставили поступить в Академию Гордейн или прямо таки сам в младенчестве решил служить в королевской армии? – Уолтон, это слабые провокации, – медленно растягивает слова Том. – Меня учили быть лучшим солдатом. В скором времени я сам решил пойти по сложному пути. – Наверняка отец тренировал тебя. А мама не была против? Том спотыкается, услышав о матери. Я вдруг чувствую себя мерзко за то, что заставила его вспомнить ее. – Это уже другой вопрос. Теперь моя очередь, – он ловко старается сменить тему. – Так что, кто-нибудь любил тебя так же сильно, как Зейн Оливию? – Да. Но его любовь мне была не нужна. Она не взаимна настолько, насколько ему хотелось бы. – Я его знаю? – Это уже другой вопрос, – повторяю я интонацией Тома. – Теперь ты отвечай. Или не любишь разговоры о родителях? Если так, я пойму. – Вряд ли поймешь, – хмыкает он, смотря под ноги. Увиливает от моего взгляда. – Мой отец, вероятно, убил мою мать. И сбежал, бросив четырехлетнюю дочь. Еще сомневаешься? О, нет. Я разговорилась и ляпнула лишнего. Ненавижу, когда меня жалеют. Особенно в том, в чем я не виновата. Том потрясенно смотрит на меня, но постепенно взгляд его смягчается, наполняясь сочувствием и каким-то болезненным пониманием. – Ты ведь знаешь слухи о моей матери. Я сразу догадался, к чему клонишь разговор. Могла бы спросить напрямую, – я закусываю щеки изнутри, признавая поражение. – Это мать тренировала меня чуть ли не с рождения. Мне было четырнадцать, когда она бросила нас. Отец любил ее слишком сильно. Но маме, как и тебе, не нужна была ничья любовь. На языке становится кисло. Том выглядит спокойным, но я ощущаю, как он сгорает изнутри. Зря я завела эту тему. Все равно ничего конкретного не выяснила. – Так я знаю твоего бывшего? – Со смешком спрашивает он. – Нет. Эта история должна была закончиться до учебы, – не только Эванс умеет поддразнивать оппонентов. – Должна была? Том не замечает моей лукавой улыбки. Я молча иду впереди, подогревая его любопытство. Мы блуждали уже около получаса, но никаких намеков на городскую жизнь нет. Даже каких-то огоньков или звуков, кроме лесного.А хуже всего – надвигающаяся ночь. Последние лучи солнца едва пробиваются сквозь густые кроны деревьев, освещая тропу. Молча мы продолжаем двигаться вперед. Я уже сомневаюсь, что иду той же дорогой. Но благодарю Свет, что заблудилась не одна. Пусть лучше рядом идет эгоистичный Эванс. Сейчас мы должны вести себя как партнеры и помогать друг другу. Иначе оба окажемся в беде, и Орион потеряет идеальных солдат. – Уолтон, смотри, – Том указывает куда-то в сторону, но я ничего не вижу, пока не присматриваюсь получше. Темное, приземистое строение прячется за пушистыми елями. Я чуть не лопнула от счастья! – Это ведь домик лесника! Пойдем скорее, может быть, он внутри. Я шагаю слишком быстро и не замечаю в полумраке торчащую острую ветку перед собой. Бок отзывается острой болью, и я шиплю, стараясь не кричать. Мы еще не знаем, кто сейчас в лесу вместе с нами. – Что случилось? – Том уже стоит рядом и придерживает меня за поясницу. Внезапно появившийся огонек сползает вниз и останавливается возле кровоточащей раны. Порез не длинный, но глубокий. Одежда спасла плохо. И почему я решила пойти без доспехов? – Прости, нужно было раньше осветить тебе дорогу. Я боялся, что сухие ветки могут вспыхнуть. – Ничего, я сама виновата. Достань из моей сумки платок. Я аккуратно спускаю с плеч ткань и передаю Тому. Щиплет нестерпимо. Он быстро находит коричневое полотно и подает мне. – Так, приложи платок и задержи дыхание, – Эванс перекидывает сумку через плечо. – Заче… Договорить не дает. Он берет меня на руки и несет к домику. Я вновь пищу. Скорее не от боли, а от смущения. – Хотя бы сейчас не ругайся, – приказывает мне Том. Я бурчу что-то неразборчивое, стараясь не дергаться, чтобы не усилить кровотечение. Лицо Тома совсем рядом. Даже в темноте я могу разглядеть темные крапинки в его голубых глазах. Или я просто их помню? Огоньки Эванса немного освещают дорогу до жилища, так как солнце окончательно село. Почему-то я сразу задумываюсь об опасности огня в лесу, но все обошлось, и мы дошли до ночлега без лишних приключений. Стены и крыша сделаны из черного дерева, покрытым вэнтом. Мое кольцо чувствует подобное. Я не могу разглядеть домик получше, но мысленно надеюсь оказаться без дыр в крыше, а то руки уже озябли. – Да поставь ты меня! Я сама дойду! Но Том не слушает. Как только он доходит до двери, я дергаюсь сама. И тут же жалею, так как теряю единственный источник тепла. – Неугомонная и вредная. – Лампы зажги! – Я опираюсь на дверной косяк, не в силах что-либо разглядеть в темноте. – Даже здесь берешь на себя роль командира? – Лучше меня никто не справится. Внутри оказывается лишь немного теплее, чем снаружи. Маленькие огоньки выстраиваются в ряд, а затем на стене загораются две лампы. Наконец, можно разглядеть наше убежище на ночь. Домик настолько маленький, что едва вмещает нас обоих. Рядом со мной стоит шкаф, наполненный сразу всем: посудой, травами, бинтами, одеждой. А рядом разместили бочку с водой. Совсем маленький, но высокий стол со стулом, за которыми я замечаю кровать. Для одного человека. Озноб прошибает меня больнее, чем рана. Окон нет вообще. Словно домик действительно является убежищем. Я запираю дверь на щеколду. Хотя, сдается мне, она бы не спасла. – У тебя нет с собой ничего, что поможет обработать рану? – Том шарит в моей сумке, и я выпучиваю глаза. – А ну руки прочь! Нет у меня. Только бинты вспомнила взять. Он раздраженно вздыхает и, сняв лампу со стены, осматривает полки шкафа. – Ты стала какой-то рассеянной, не думаешь? – Ты вообще без вещей пришел. А у меня, между прочим, есть припасы. Или хочешь умереть с голоду? – Главное, чтобы ты не померла здесь от заражения, – в руках Тома звенит бутылка с коричневой жидкостью. Он набирает в какую-то миску воды и ставит на стул, отойдя искать в шкафу тряпки. Неужели, хочет сам обработать мои раны? – Тебе же лучше. Останется лишь один победитель, – насколько это умно, подсказывать сопернику способы собственного убийства? – Едва ли. Я сажусь на стол, желая сделать все сама. Уже тянусь руками к мокрой тряпке, но Том останавливает меня. – Сейчас командую я. Подними край кофты. В его властном голосе звучит такая уверенность, что мое тело сковывают невидимые цепи. Я должна сопротивляться, но бороться больше нет сил. Хорошо, всего один раз. Нехотя я тянусь к разорванной ткани и задираю ее почти до груди. Перспектива оказаться в таком положении перед Томом мне не представлялась. По крайней мере, не по собственному желанию. Но этот наглец просто играет со мной. Вцепившись пальцами в мои колени, он медленно их раздвигает. Приходится набрать побольше воздуха, чтобы не застонать от стеснения. Я упираюсь одной рукой назад, а другой держу кофту. Хоть мои пальцы ледяные, щеки пылают пуще огня. Одиночество дает о себе знать. Вовремя же! Том ставит стул ближе и садится, сосредоточенно смотря в воду. Но напряженные мышцы на шее намекают о его состоянии сами за себя. Ледяная тряпка касается моей кожи, и я со вздохом втягиваю живот. Щиплет. Холодно. Неловко. Худший день в моей жизни. Том медленно и очень аккуратно смывает запекшуюся кровь, а затем также трепетно обрабатывает рану найденным ромом. Тяжелая пытка для нас обоих. А может выпить? Кажется прекрасная идея. Я делаю глоток, и горло обжигает. Слишком крепкий алкоголь. – Сейчас надо быть поаккуратнее со спиртным, – ворчит Том. – А иначе что? Я вызывающе смотрю на него снизу вверх. Весьма странная, но приятная поза. Том закатывает глаза, но тоже делает глоток. Даже не морщится. Зато это делаю я. Он возвращает бутылку, но остальное распивать не стали. Эванс уже встал, чтобы обвязать меня бинтом. Когда его холодные пальцы касаются моих ребер, я вздрагиваю и жалею, что не выпила ром залпом. Том стоит рядом. Невыносимо близко. И от нас обоих пахнет алкоголем с ароматом миндаля. Который на самом-то деле был вкусным. Я прикрываю глаза, чтобы не видеть его. Хотя чувствую каждой клеточкой тела. Это я или он, или мы оба, но чей-то бешеный ритм сердца колотится по голове. – Тебе больно? Горячий шепот касается моих губ, застыв на лице. Я открываю веки и жалею об этом решении. Лишь пара сантиметров отделяют нас. А Том смотрит на мои губы. Очень жадно. – Да. Нет! Рана лишь неприятно щиплет. Тяжело мне эмоционально. – Я отвлеку тебя от боли. Том не спрашивает. Он утверждает. Стоя с приоткрытыми губами, его грудная клетка высоко вздымается. Я нервно сглатываю. Проклятье! – Попробуй, – мне удается выдавить из себя лишь тихий шепот. Он склоняется к моему уху, и от низкого голоса я содрогаюсь. – Ты понимаешь, что больше никому не позволишь над собой властвовать, кроме меня? – Эванс задевает губами моей мочки, и я ахаю. Мучительно медленными поцелуями он начинает спускаться вниз. Поцелуй под ухо. Возле скулы. В шею. Мимо него не проходит, что я покрываюсь мурашками. Подобная самонадеянность может вот-вот повернуться в неправильное русло. Опустив голову назад, я открываю Тому больше пространства для изучения. Руки его так и теплятся на бинтах, поглаживая нетронутые раной места. Холод сменяется жаром. Да что мы творим! Я борюсь со смущением, запретами, но напор совершенно неведомых мне чувств оказывается сильнее. Том кладет руку на мою шее, и меня словно разбивают на тысячу осколков. Он нежно поглаживает ее и затем переходит к ключицам, повторяя этот маршрут губами. Когда пальцы спускаются к набухшему соску, а зубы прикусывают тонкую кожу у шеи, я резко выгибаю спину. Но удовольствие сменяется острой болью. – Вот теперь реально больно, – я ежусь, придерживая рану. – То есть, до этого ты соврала? Я похожа на переспелый помидор, а он нет. Том слишком хитро улыбается. Он кладет руки на мои ляжки, но в очень уязвимых местах. В холодных глазах все еще пляшут огоньки. – Возможно, – отвечаю я, стараясь сохранить язвительный тон. Не собираюсь показывать, что меня поймали с поличным. – Решила, что ты просто поухаживаешь. – Первый мой способ избавления от боли тебе не подошел. В данный момент, – хватает секундной паузы, чтобы представить, что Том имел в виду. – Так что приступим ко второму. Не отрывая пальцев, Эванс поглаживает мои ноги и останавливается на ягодицах. Он неторопливо двигает меня к себе, не убирая нахального взгляда. Я упираюсь во что-то твердое. Проклятье. Проклятье. Проклятье! – Держись за меня. Никаких слов вымолвить я не могу, поэтому послушно выполняю приказ, обхватив руками шею Тома, а ногами – талию. Теперь мы буквально одно целое. Он сажает меня на кровать. Наконец, появляется возможность немного отдалиться, облокотившись на стену. Я начинаю дышать. Стараться делать это ровно. – Я бы и сама могла дойти. Том опускается на корточки, его движения плавные и внимательные. Приподнимая мои ноги по очереди, он не спеша расшнуровывает ботинки и снимает их. – Ты ведь хотела, чтобы я поухаживал, – в его голосе звучит мягкая насмешка. – А на большее ты пока не готова… физически. – И что будешь делать дальше? – Дам тебе выспаться. Вообще-то, я имела в виду о нашем совместном сумасшествии. – Хочешь сказать, сам Том Эванс упустит возможность лечь вместе со мной в одну постель? – Вырывается у меня с вызовом. Он смеется, сжимая мои колени. – Нет, милая. Никогда. Но ты убьешь меня утром, когда поймешь, что мы наделали. Лягу после того, как ты уснешь, – с этими словами он неохотно поднимается и направляется к столу, собирая окровавленную тряпку и миску. Движения его неторопливые, словно он тянет время, не желая оставлять меня одну. – Том, ты слишком самоуверен. Тебе это уже говорили? – Столько же, сколько и тебе. Я усмехаюсь и отворачиваюсь к стене, чтобы не смотреть на него. И не мучиться. – В моей сумке есть съедобные припасы. Поешь. – Наверняка она вся набита печеньем с шоколадом, – его голос звучит с притворным возмущением. – Почти. – Спасибо. Я слышу, как Том уплетает бутерброды, затем приступает к яблоку. А вот печенье, кажется, оставил. Я еще долго пытаюсь уснуть, но только ворочаюсь с боку на бок, лишь изредка подглядывая на Эванса. Он сидит ко мне спиной, сложив ноги на столе. Думал, от меня не укроется то, что он уснул в таком положении. Его выдает тихое, размеренное сопение. Все же дремота как-то настигает и меня. Я даже видела какой-то сон, который успевает позабыться, ведь меня из него бесцеремонно вытащили.