Феникс

Коморка Кавеха находилась недалеко от берега пруда Язадаха, где стены даже летом отдавали промозглой прохладой. Лестница скрипела под ногами, запах плесени витал в узком коридоре. Аль-Хайтам шёл за Кавехом, и с каждой ступенькой им всё сильнее овладевало желание развернуться и уйти. Дверь открылась с тихим скрипом. Комната была крошечной, меньше спальни Хайтама. Единственное окно, затянутое пыльной паутиной, выходило в глухой колодец между стенами, пропуская лишь жалкий луч серого света. Воздух был спёртым, насыщенным запахом древесной пыли, краски и сырости. Кавех переступил порог и замер, осматривая своё царство. Чертежный стол, заваленный кипами бумаг. Стул с поломанной ножкой, подпертый стопкой книг. На полу, вдоль стен, громоздились учебники по архитектуре и философии, коробки с инструментами и несколько готовых моделей, аккуратно укрытых от пыли тканью. Узкая койка в углу, покрытая мятым, потертым одеялом. Полки, гнувшиеся под тяжестью папок, макетов, коробок с инструментами. Повсюду – следы творчества, превратившегося в рутину, а затем – в каторгу. Незавершённые эскизы, скомканные и брошенные в угол. Счета с ярко-красными печатями «ПРОСРОЧЕНО», аккуратно сложенные в стопку на краю стола. Пустые бутылки из-под дешёвого вина под кроватью. Всё это было материальным воплощением краха, который аль-Хайтам предсказывал с холодной уверенностью. И теперь, стоя здесь, он не чувствовал ни капли удовлетворения. «Почему я пришёл сюда только сейчас?» — осознание, острое и беспощадное, пронзило Хайтама. «Я знал, что у него трудности. Следил за ним, пытался случайно столкнуться… признайся, сталкерил, как последний юнец. Надеялся, что он заговорит первым, что снова начнётся этот нелепый, живой спор, что я услышу его очередную безумную идею, увижу блеск в его глазах...» — Многовато всего, — пробормотал Кавех, не оборачиваясь. Его голос звучал приглушенно в этой каморке. — Не знаю, что брать. — Бери то, что важно, — сказал аль-Хайтам, наконец переступая порог, и начал перечислять все, что видел: — Инструменты. Чертежи. Книги. Личные вещи. Остальное… можно будет докупить позже, если понадобится. Он смотрел, как Кавех молча подошёл к столу и начал листать стопку чертежей. Его пальцы, обычно такие живые и выразительные, двигались медленно, почти бережно, касаясь линий, которые он когда-то выводил с такой страстью. Аль-Хайтам видел профиль Кавеха в тусклом свете: плавная линия от подбородка до кончика носа, тени под глазами, складка концентрации между бровей. Это был не тот громогласный юноша из Академии. Это был взрослый и измученный мужчина, собирающий осколки своей мечты. Каждая минута в этой комнате лишь глубже вгоняла его в оцепенение. Аль-Хайтама приводила к отвращению плесень по стене, желание оставаться здесь еще хотя бы на минуту не было. — Давай систематизируем, — предложил он деловым тоном, снимая свой плащ и вешая его на гвоздь у двери. — Книги и макеты — в одну стопку. Инструменты и материалы — в другую. Бумаги и чертежи — отдельно. Одежду и личные вещи — тоже. Он начал сам с самой очевидной и наименее эмоционально заряженной кучи — с книг. Он брал их по одной, сдувал пыль, бегло просматривал корешки и аккуратно складывал в пустую коробку, которую взял с собой. Кавех, видя, как тот начал методично двигаться, оторвал взгляд от чертежей. На его лице мелькнуло что-то вроде облегчения. Он потянулся и начал собирать инструменты: циркули, рейсшины, набор стамесок, заточенные карандаши. Каждый предмет он и укладывал в старый кожаный ролл-ап, который подарили Кавеху еще в детстве. Работали они молча, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами: «Это берём?» — «Да». — «Куда эту стопку?» — «В ящик». «Я не называл его другом», — продолжал внутренний диалог Аль-Хайтам, разбирая книги. «Тогда, в Академии. Но, несмотря на все споры, он был единственным, чьё мнение, даже неверное, что-то весило.» Аль-Хайтам, дойдя до стопки бумаг, разглядывал чертеж. В нём сквозила рука гения. Аккуратные линии, большое количество пометок, прямые подписи. Это было блестяще, и тем невыносимее было осознавать, что автор этих линий довел себя до состояния, в котором аль-Хайтам нашёл его в таверне. — Кавех, — легко коснувшись плеча рукой, подозвал он. — Этот переход… Он гениален в своей простоте. Как ты пришёл к такому решению для распределения нагрузки? Кавех вздрогнул, будто разбуженный ото сна. Он посмотрел на чертёж и на мгновение в его глазах вспыхнул знакомый огонёк — огонёк страсти к своему делу. — А… это, — он подошел ближе, забыв на секунду о стыде и отчаянии. — Видишь, проблема была в том, что центральная колонна не должна была перегружать визуальное пространство. Но убрать её совсем — значит рисковать устойчивостью верхнего яруса. И тогда я вспомнил об одной старинной технике из пустынных поселений, где используют систему взаимоподдерживающих арок… — он замолчал, будто спохватившись, и отвел взгляд. — Проект был отвергнут, я не успел его доработать, и наняли другого архитектора. — Это можно осуществить для другого заказчика, — тихо, но твердо сказал аль-Хайтам. — Я думаю, кому-то точно понадобится это решение. Щёки его слегка порозовели — от гордости и от неожиданного признания его гения, но Кавех ничего не ответил, просто спрятал работы под чистый ватман. Это движение вызвало небольшой поток воздуха и раздул пару счетов. Кавех поднял руки, чтобы схватить их, но также резко махнул в их сторону и возвратился к личным вещам. Второй же собрал с полу пару бумаг и, как опытный писец, смог с одного взгляда оценить масштаб катастрофы. Аль-Хайтам листал в уме невидимый отчёт, его взгляд скользил по стопке просроченных счетов, словно сканируя цифры. Цифры складывались в умопомрачительную сумму. Сумму, которую один человек, работающий за гроши на благодарность, никогда не смог бы выплатить. Он мысленно сортировал долги по категориям, как делал это с архивными документами. «Материалы. Отделочный камень высшего сорта из карьеров у Ванараны. Не просто доставка, а срочная. Наценка 40%. Бронзовые декоративные элементы с литьём по индивидуальным эскизам. Дубовые балки вместо сосновых — ещё 30% к смете. Он не экономил. Затраты: ориентировочно… две пятых от общей суммы задолженности. Подрядчики. Резчики по камню, которых он нанял — их работа оценивается поштучно и стоит как доход за месяц мелкого торговца. Неустойка за срыв сроков из-за той заминки с поставкой мрамора. Штрафные проценты, начисляемые ежемесячно. Они не стали ждать. Они подали в суд. Ещё четверть суммы. Учёные из Академии заказывали работы Кавеха для своих исследований. Нужно будет проверить есть ли упоминания о нем в опубликованных статьях. Странно, что их гранты не покрыли расходы. Их сумма хоть и не самая крупная, но разобраться с ними легче всего.» Аль-Хайтам подчеркивал мысленно колонки, обещая себе через лень оформить их рукописно. Итог был безрадостным. Он купил не материалы — он купил возможность творить без компромиссов. И расплачивался теперь не деньгами, а самим собой. «И самая крупная статья расходов. Дори.» Секретарь удивился, так как знал, был даже уверен в том, что у Кавеха и Дори был единственный контракт на постройку дворца Алькасар-сарай. Брови Хайтама сузились к переносице, а рука переместилась к подбородку, создавая сверхзадумчивую позу. «Интересная история. — Мысль упёрлась в каменную стену реальности. — Финансовая передышка… Просто дать ему деньги — не возьмет, а если и примет, то точно снова вложит всё в очередной «идеальный» проект. Ему нужно не просто погасить долги. Ему нужно научиться выстраивать личные границы и меньше думать о других.». Он засмотрелся на сгорбленную спину Кавеха, уже перешедший сортировать те чертежи. Любое такое предложение будет воспринято как подачка, как унижение. Как подтверждение того, что он, Кавех, не справился, и это вызовет ярость отчаяния, смешанную с гордыней. «Значит, нужно действовать так, чтобы он этого не узнал. И может просто направить.» Мысль была циничной, манипулятивной и совершенно рациональной, соответствующая логику. — Папки вон там, на верхней полке, — немного откашливаясь, произнес Кавех, тем самым вырвал Хайтама из размышлений. — Не могу дотянуться. Поможешь? Аль-Хайтам кивнул, молча подошёл к полке. Ростом он был выше, и ему легко было снять тяжёлые картонные папки, перевязанные бечёвкой. Он передал их Кавеху, и их пальцы ненадолго соприкоснулись. Руки Кавеха были холодными. «Он мёрз здесь», — констатировал младший, и эта простая физиологическая деталь вызвала новый приступ стыда. Хайтам оставил в покое счета и присел на койку от нечего делания. Его взгляд все время возращался на Кавеха, который раскрывал папки одну за другой, быстро, почти безжалостно просматривая содержимое. Одни листы он аккуратно складывал в стопку «забрать». Другие, смятые или явно неудачные эскизы, откладывал в сторону. Иногда его пальцы задерживались на каком-то чертеже, и в его глазах на мгновение снова вспыхивал тот самый, почти угасший огонёк. Затем взгляд тускнел, и лист ложился в общую стопку. — Вот этот, — Кавех протянул аль-Хайтаму потрёпанный лист. — Наш проект. Чертёж какого-то помещения, что мы нашли в пустыне. — После добавил, когда младший коснулся листа: — Точнее, твой. Тот, с которого я ушёл. Аль-Хайтам взял лист. Он помнил этот проект до мелочей. Хайтам занимался переводом настенных надписей, а Кавех — изучением механизмов. Главная их цель была установить эпоху, племя и статус жителей. За этот проект был обещан статус и дом. Он смотрел на знакомые линии, на пометки на полях, сделанные разными почерками – его ровным, почти печатным, и кавеховым — размашистым, с эмоциональными завитками. — Забери его, — старший отвернулся обратно. — Он твой. По праву. Аль-Хайтам сложил чертёж. Он не стал говорить, что у него хранится чистовой вариант. Этот, испещрённый их совместными пометками, был ценнее. Когда дело дошло до одежды, оказалось, что её почти нет — несколько помятых рубашек, пара штанов, поношенный плащ. Всё это легко уместилось в небольшую сумку. Аль-Хайтам наклонился, чтобы заглянуть под кровать, и вытащил оттуда небольшой, тщательно завернутый в ткань предмет. Пальцы уже потянулись развернуть узел, когда резкое движение заставило его вздрогнуть. — Не трогай! Кавех рванулся вперёд, выхватывая сверток из его рук. Он прижал его к груди, обхватив обеими руками, будто это было нечто хрупкое и бесконечно ценное. Аль-Хайтам медленно выпрямился, удивлённо подняв бровь: — Что это? — Ничего. Просто старые вещи, — пробормотал Кавех, отвернувшись. — Мелочи. Не стоит смотреть. Его голос звучал неестественно резко, почти грубо, но в этой грубости сквозил неподдельный испуг. Аль-Хайтам смотрел на него несколько секунд, анализируя эту вспышку. Он видел, как дрожат пальцы Кавеха, и отступил, уважая границу, которую тот так отчаянно выстраивал. — Хорошо, — сказал он ровным, нейтральным тоном, разрывая зрительный контакт. — Упакуй это сам. Если там что-то хрупкое, заверни плотнее. Кавех выдохнул, напряжение в его спине немного спало. Он сунул сверток в глубину сумки, прикрыв сверху рубашкой. Его движения были поспешными, словно он боялся, что аль-Хайтам передумает и всё-таки заглянет внутрь. Наконец, самое сложное — макеты. Их было три. Самый большой — детализированная модель дворца Алькасар-сарай. Белоснежные стены, кружевные арки, крошечная сакура из шёлка и проволоки во внутреннем дворике. Шедевр. Рядом — модель того самого моста в Порт-Ормосе. И третий — небольшой павильон, проект которого, судя по всему, так и не был реализован. Кавех смотрел на них, и его лицо исказилось от боли. Он поднял руку, словно желая прикоснуться к миниатюрному дворцу, но остановился в сантиметре от него. — Не могу, — выдохнул он. — Не могу смотреть на них. — Тогда не смотри, — строго произнес аль-Хайтам, но, одернув себя, продолжил, — но мы берём их. Они — часть тебя. Ты не должен их здесь оставлять. Он подвинул обратно коробку с книгами и начал аккуратно, с неожиданной для него бережностью, укладывать модели. Каждую он фиксировал, чтобы они не бились друг о друга. Кавех наблюдал, не помогая, но и не мешая. Он просто стоял, сжав кулаки, и смотрел, как его прошлое, его самые большие надежды и самые горькие разочарования упаковывают. Когда последний макет был уложен, в комнате стало пусто и голо. Остались лишь койка, голый стол и несколько пустых бутылок в углу. — Может быть, всё-таки выкинем эти макеты, — пробормотал Кавех. — От них пользы ноль. — Это не так, — отрицательно повертев головой, сказал аль-Хайтам. — Я отнесу их в Академию. Молодому поколению стоит поучиться у светоча Кшахревара. Кавех резко наклонил голову в немом вопросе, глаза широко раскрыты от изумления. Он не ожидал таких слов. Не ожидал, что аль-Хайтам, этот холодный циник, увидит ценность этих работ. — Ты… — он не нашёл слов, указательный палец неловно ткнул в сторону младшего. — Я говорю то, что есть, — пожал плечами аль-Хайтам, избегая его взгляда. Он поднял коробку с макетами и книгами — тот оказался тяжёлым. — Всё готово? Пора. Кавех взвалил на плечо папки. Они в последний раз оглядели комнату. Затем Кавех повернулся, взял со стола ту самую стопку просроченных счетов и, не глядя, сунул её внутрь папки. — Теперь точно всё, — с облегчением произнёс архитектор, забирая сумку. Они вышли, и Кавех захлопнул дверь со всей силой. Он не запер её — ключ, наверное, давно был у кредиторов. Фонари ещё не зажгли, и длинные синие тени домов сливались в одну сплошную черноту. Их шаги — чёткие, мерные у аль-Хайтама и слегка шаркающие, усталые у Кавеха — отбивали такт этому немому шествию. Последние торговцы закрывали лавки на улице Сокровищ. Это был первый день в этом месяце, когда Кавех не заходил выпить. Кавех шёл впереди, смотря себе под ноги, и, увлечённый своими мыслями, прошёл пару шагов вперёд, прежде чем обернулся. — Чего? Хайтам не ответил. Его взгляд был прикован к небольшой лавке уличной еды, которую хозяин — пожилой мужчина с седой бородой — как раз начинал закрывать, убирая огромный противень. На нём оставалось две зажаристые картофельные лодочки, щедро посыпанные сыром, зеленью и чем-то острым. — Подожди здесь, — коротко бросил аль-Хайтам и направился к торговцу, оставив коробку на Кавеха. — Добрый вечер, — его голос прозвучал неожиданно громко в наступающей тишине. Торговец обернулся. — Эти две — ещё продаются? — Считай, что нет, сынок, — старик махнул рукой. — Закрываюсь. Они уже остыли, свежести нет. — Нам подойдет, — аль-Хайтам уже доставал кошелёк. Торговец смерил его взглядом, потом перевёл его на Кавеха, стоявшего поодаль с огромной папкой в руках. — Ладно, ладно, — проворчал он, сгребая лодочки в бумажный кулёк. — Бери за полцены. Аль-Хайтам кивнул, отсчитал монеты и вернулся к Кавеху, сунув жирноватый кулёк ему в руку с сумкой. — Обед. Кавех вздрогнул от неожиданности, затем его пальцы инстинктивно сомкнулись вокруг бумаги. Он перебрал пакет, чтобы удобнее держать, и тихо, почти неразборчиво, пробормотал: — Спасибо. Правда говоря, я даже забыл, что нужно поесть. Ты вроде сегодня тоже не ел. — Наблюдательность выше всех похвал, — прикрывая веки и медленно переводя взгляд на старшего, нарачиво произнес Хайтам. Он задержался на его чертах — на упрямом изгибе бровей, на губах, сжатых в тонкую линию, на знакомой, плавной линии скулы. — Кажется, сил на нормальный прием пищи у нас не останется, как мы придем в дом. Он всё ещё рассматривал его, эту смесь усталости и былой гордости, когда Кавех опустил голову, снова уйдя в себя, следя за трещинами на старом асфальте. Они снова зашагали и прошли мимо оживлённого перекрёстка, где даже в этот час толпился народ. — А ты часто на Большой Базар ходишь? — спросил Кавех вдруг, скорее чтобы разрядить молчание, чем из настоящего интереса. — Или, может, в Театр Зубаира? Говорят, сейчас там интересные постановки. Аль-Хайтам на секунду задумался, свернув с главной улицы на более тихую лестницу к дому. — На Базар — по необходимости. В театр… — он слегка запнулся, как будто подбирал слова. — Да, бывал. Знаком с одной из танцовщиц, Нилу. — Нилу? — Кавех удивлённо поднял бровь. — Звезду «Пробуждение Набу Маликаты»? Как так вышло? — Это связано с моей бабушкой, — пояснил аль-Хайтам, и его обычно ровный голос приобрёл лёгкую, едва уловимую мягкость. Он замолчал, вспоминая. Картинки всплывали сами: запах старых книг и лаванды в её доме, её спокойный голос, читающий ему пьесы, когда он был ещё ребёнком. — Она очень любила театр, что ходила почти на каждую премьеру. Как-то раз, уже после спектакля, мы задержались на рынке. У неё что-то выпало из сумки — то ли кошелёк, то ли платок, не помню. Нилу заметила это раньше меня и подала. Так и познакомились. После этого бабушка на каждом выступлении Нилу покупала для неё букет падисарей, а вручать поручала мне. Ещё пару раз бабушка просила сопровождать Нилу на праздниках. Он на мгновение замолчал, и шаги его стали чуть более отчётливыми по каменным плитам. — После её смерти я в театр не возвращался. И с Нилу не виделся. Кавех внимательно слушал, и его собственные проблемы на миг отступили, сменившись глубоким пониманием. — А как давно… бабушки нет? — спросил он осторожно, почти шёпотом. — Полгода, — отчеканил аль-Хайтам, и его голос снова стал бесстрастным, как лезвие. Но внутри всё сжалось. Он видел её лицо на подушке, бледное и умиротворённое. Чувствовал, как его собственная рука сжимает её тонкие, почти невесомые пальцы. Слышал тишину в доме после. Он знал, что Кавех пытается заглянуть ему в глаза, поймать взгляд, увидеть что-то помимо этой ледяной скорлупы. Но аль-Хайтам не давал ему этого шанса и упрямо смотрел прямо перед собой, где уже виднелся его дом. Слегка задрав подбородок, так что чёлка, выбившаяся из-под наушников, упала ему на лоб, создавая дополнительную, желанную преграду между его внутренним миром и внешним наблюдателем. Он не хотел, чтобы кто-либо видел ту трещину, что на миг образовалась в его броне. Не дождавшись продолжения, Кавех тихо сказал, слегка толкнув младшего в плечо: — Я… понимаю. Просто знай, что… мне жаль. И что она, наверное, была удивительной женщиной, раз воспитала такого упрямого и въедливого грамматиста. Аль-Хайтам одобрительно, почти невесомо кивнул. — Спасибо, — выдохнул он. Остановившись перед дверью, младший с облегчением опустил тяжёлую коробку на каменный приступок, и раздался глухой стук. Сунув руку в поясную сумку — компактную и практичную, где хранились ключи, несколько письменных принадлежностей и прочие мелочи, — он нащупал холодный металл ключа. Пока он вставлял его в замочную скважину, в голове мелькнула мысль: «Нужно сделать копию для Кавеха. Завтра тоже возьму выходной, нет никакого желания работать.» Кавех тоже поставил свою ношу, потер запястьем лоб и устало потянулся, так что его позвоночник хрустнул. Носком туфли он бесцельно водил по гладкому дереву приступки. Раздался глухой щелчок, и деревянная дверь отворилась внутрь, пропуская тёплую, пахнущую пергаментом атмосферу. Они зашли. Кавех на пороге замер на секунду, как бы делая последний шаг из одного мира в другой. Потом облегчённо, всем телом, вздохнул. Этот вздох был настолько искренним, настолько выражающим сброс невыносимой тяжести, что аль-Хайтам невольно посмотрел на него. И в тот же миг Кавех, словно сбросив с себя не только плащ и туфли (поставив их, к удивлению Хайтама, довольно аккуратно у стены), но и часть своего отчаяния, подхватив бумажный кулёк с едой, босиком направился вглубь дома, уже зная, где находится кухня. Хайтам зашел с вещами из той конуры в комнату, которую теперь занимал Кавех. На кровати, аккуратно сложенной стопкой, лежало свежее постельное белье. Они занесли его сюда после Базара. Хайтам, глядя на нее и думая заправить кровать или нет, в итоге отложил, решив, что старший сам разберется, и, пожав плечами, развернулся к выходу. Пусть уж Кавех обустраивается как хочет. На кухне Кавех как раз переворачивал на сковороде подрумянившиеся картофельные лодочки. Увидев Хайтама, он мягко улыбнулся. — Блин, теперь очень сильно есть хочется, — признался он, помешивая. — Я почти разогрел. Аль-Хайтам скользнул взглядом по кухне. На разделочной доске лежал аккуратно нарезанный помидор, а дверца одного из шкафчиков осталась приоткрытой. Зубы сжались и рука сама потянулась навести порядок. — А где столовые приборы? Я не нашел, — спросил Кавех, не отрываясь от сковороды. Аль-Хайтам, стараясь сохранить спокойствие, молча шагнул вперед, протянул руку мимо бедра Кавеха и открыл именно тот выдвижной ящик, что был прямо у него под боком. Раздался тихий лязг ножей и вилок. — А, спасибо. И… наверное, чай поставить надо? Скажи, как включить чайник? Я не нашел... Хайтам злобно прищурился, не дав договорить Кавеху. Он был не против всей этой суеты, но она была непривычной, нарушала его вечерний ритуал тишины. Однако он послушно нажал на едва заметную кнопку на ручке, и прибор тихо загудел, замигав светлым светодиодом. В ответ на гул чайника он услышал лишь довольное: — Хороший мальчик. Попытка бросить в спину Кавеха хотя бы осуждающий взгляд провалилась — архитектор уже отвернулся, сосредоточенно перекладывая еду на две тарелки. Хайтам, не сказав ни слова, направился в свою спальню. Необходимо было привести себя в порядок после такого тяжелого дня. Причем не только физически, но и морально. Сменив одежду на домашнюю, Хайтам сел на край своей кровати, опустил голову на руки. В висках слабо пульсировало. Он провел ладонями по лицу, как бы стирая с него маску дня. За веками стояла тяжесть, а в мышцах спины и шеи — знакомое каменное напряжение. Мысли, против воли, цеплялись за обрывки диалогов, вспышки раздражения, собственную сдержанность, которая была сравнима с усиленной тренировкой на кор. «Надеюсь, я не пожалею об этом дне», — пронеслось в голове. Думать, анализировать это накопившееся за день эмоциональное месиво, не хотелось категорически. Нужно было просто отключиться. Перед комодом он замер, держа в руках свои наушники. Оставить их на зарядке, как обычно, или… Тяжело вздохнув, он все же снял их. Уши, освободившись, ощутили непривычную прохладу и, на ощупь, были пунцовыми, горячими, слегка влажными. Он потрепал свои волосы, стараясь прикрыть их, и вышел на кухню. Кавех уже сидел за столом, перед двумя дымящимися тарелками и двумя чашками чая. Он явно ждал. Увидев Хайтама без его фирменного аксессуара, Кавех лишь чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Ели молча, поглощенные голодом. Но по мере того как тарелки пустели, напряжение спадало, уступая место усталой расслабленности. Аль-Хайтам доел последний кусок картофеля и отодвинул тарелку. Чай был крепким, чуть горьковатым — таким, каким он любил. Он не ожидал, что Кавех запомнит. Или просто угадал. Он поднес пиалу к губам, позволив горьковатому аромату окутать сознание. Теплота чая медленно растекалась по телу. Он заметил, как Кавех, закончив есть, обхватил чашку обеими руками, устремив взгляд в пар, поднимающийся над чаем. Его пальцы, обычно такие экспрессивные в жестах, сейчас просто грелись о фарфор. Хайтам отвел взгляд к своему отражению в темном окне. — Я помою посуду, — придерживая пиалу одной рукой, произнес Хайтам. — Спасибо, — младший поймал на себе сонные глаза Кавеха, — я ужасно устал. Завтра начну с этим разбираться, — вилка глухо стукнула по дну тарелки. Хайтам одобрительно кивнул. Он тоже испытывал неописуемое желание побыстрее принять душ и лечь почитать перед сном. Сегодняшний день был слишком насыщен событиями. Даже подкалывать Кавеха не хотелось, хотя сейчас, когда старший был такой неуязвимый и сонным, его очень легко вывести на что-нибудь милое, как например, упрямые бровки и обзывательства вроде «зануда» или «тупица». Тишина в доме была иной теперь — не пустой, а наполненной присутствием другого человека. Приглушенный звук биения воды о твердую поверхность из ванны, где Кавех смывал грязь последних дней. Аль-Хайтам методично мыл посуду, добавляя в список завтрашних затрат - купить еще набор посуды. Дело в том, что Хайтам впервые кого-то пригласил в дом, поэтому нужны в большом количестве посуды раньше не было. Секретарь обычно питался на работе или в кафе, готовить не любил. Закончив с посудой и прибрав на диване, котором сегодня спал, Хайтам отправился в свою спальню. Выбор книги на ночь был ограничен эмоциональной составляющей. Просматривать научные статьи было бессмысленной тратой времени, мозг бы не зацепился за важные мысли. Незаконченный роман из Инадзумы показался бы сейчас излишни слащавым. Хайтам, пройдясь указательным пальцем по книжной полке с актуальными книгами, принял решение пробежаться по газете из Фонтейна, что ему сунули вчера в таверне. Секретарь проверил на наличие у себя, потом в прихожее и напоследок в гостиной. И нашел на низком столике, не став возвращаться в спальню, Хайтам опустился прямо там с легким стоном усталости. Бумага хрустнула в его пальцах, пахнула типографской краской и далекой, чужой жизнью — идеальный фон для того, чтобы тонуть в ней, не думая ни о чем своем. Через пару минут послышались шаги. Медленные, неуверенные, будто человек не до конца решил, куда и зачем идет. Кавех появился в дверном проеме гостиной, уже в просторной домашней рубашке с закатанными рукавами. Он выглядел вымытым, чуть менее изможденным, но все еще хрупким, как высохший стебель, готовый сломаться от порыва ветра. Аль-Хайтам оторвался от газеты и метнул на того резкий взор. На самом деле он ожидал, что Кавех без лишних слов отправится в свою комнату. Но тот стоял на пороге, и в его глазах сейчас теплились неуверенные искорки — знакомый признак. Хайтам знал эту примету: вот-вот последует длинный монолог о новой грандиозной идее, чертеже, откровении. На сегодня Кавеха было слишком много для Хайтама. Тотчас игра из-под век стала жгучей. Он посмотрел исподлобья. — Тебе что-то нужно? — спросил он, и голос прозвучал ровнее и суше, чем он предполагал. Кавех понял этот холодный тон. Искорки в его глазах померкли. Он слегка помялся на месте, и Хайтам с странным, слегка болезненным удовлетворением увидел, как его порыв наталкивается на эту невидимую стену и откатывается. — Я… хотел пожелать доброй ночи, — смущенно выдохнул Кавех. Он не ушел сразу. Замер в проеме, будто ожидая чего-то в ответ. Хайтам этого ответа не дал, переводя взгляд обратно на газету, всем видом показывая, что разговор исчерпан. Но периферией зрения он видел, что Кавех все еще стоит. Прошло несколько секунд. Шуршание газеты в тишине казалось оглушительным. Затем Кавех тихо, больше для себя, чем для него, пробормотал что-то невнятное. И только тогда раздались его шаги — быстрые, торопливые теперь, — удаляющиеся по коридору. Дверь в его комнату закрылась негромко, но прозвучал четче любого хлопка. Аль-Хайтам замер, пальцы сжали газетный лист чуть сильнее, чем нужно. Ожидаемое облегчение от одиночества не пришло. Вместо него ощутился неприятный осадок, похожий на чувство вины, которое он отказывался признавать. За стеной послышался скрип кровати. И потом тишина. Он попытался вернуться к газетным столбцам, но буквы расплывались перед глазами, не складываясь в смысл. Усталось была выше. Секретарь отложил газету. Тишина в доме, еще недавно такая умиротворяющая, теперь давила на виски. Он встал, погасил свет в гостиной и двинулся по коридору. У двери в комнату Кавеха ноги сами собой замедлили ход. Он замер, прислушиваясь. Из-под щели не пробивалось ни лучика света. Войдя в свою спальню, он подошёл к кровати и, как настоящий педант, принялся менять постельное бельё, на котором прошлую ночь спал Кавех. Сдернул простыню, тщательно разгладил каждый сантиметр натянутой поверх матраса новой, поправил подушку так, чтобы ее угол лег точно параллельно изголовью. Каждое движение было резким, отточенным, попыткой навести порядок там, где его не было. Но под пальцами ткань хранила память о тепле другого тела. Воспоминание о прошедшей ночи всплыло ярко и болезненно. Кавех на его кровати, разбитый, плачущий в голос, обвиняющий его в том, что тот сбежал, не пришёл на его выпускной, хотя сам Кавех, как он выкрикнул сквозь слёзы, два года спустя тайком пришёл смотреть, как аль-Хайтама называют лучшим выпускником года, и видел его смущение, его неловкую, молчаливую реакцию. А потом были долги. Цифры, которые Кавех выпаливал с горькой истерикой, говоря, что проще убить себя и продать органы Фатуям, чем всё это выплатить. И в тот момент, сидя на краю кровати и держа его горячие, дрожащие руки, аль-Хайтам понимал, что его собственная холодная рассудочность, его бегство пять лет назад, были частью этой катастрофы. Кавех держал того за руки и сплетал их в общий кулак. В особо яркие моменты бил им о кровать. Хайтам отпустил этот кулак только тогда, когда сам почувствовал, что вот-вот уснёт. Сон навалился почти сразу, тяжелый и без сновидений — милость, за которую он каждый раз был безмерно благодарен. Потому что если бы ему снились сны, он знал, кого бы в них увидел. И мысли об этом человеке, о его погасших глазах в дверном проеме и невнимательности Хайтама точно бы превратились в какой-то кошмар.