Феникс

Кавех не открывал глаз. Он лежал на боку, подобрав колени, и нос слабо сопел — воздух проходил сквозь слегка приоткрытый рот. Одеяло — не его, тяжелое, из шерсти пуховой козы — было натянуто: верхний край под подбородком, нижний подвернут под голые, холодные ступни. Он закутался в него с головой, и не хотелось вылезать вообще. Мысль о необходимости двинуться, откинуть ткань, впустить в свое убежище утренний свет и реальность вызывала ленивое отторжение, похожее на тошноту. «Еще пять минут», — слабо просигналил мозг, и тело послушно расслабилось. Невозможность вернуться в сон в конце концов заставила приоткрыть веки. Ресницы слипались, склеенные сном. Кавех не помнил, когда он в последний раз спал так много и так крепко два дня подряд. И он не узнавал место, где проснулся. Это была не его комната. Потолок с массивными, тёмными балками. Плотные, тёплые бежевые обои с едва заметным, словно отпечатанным на ощупь, геометрическим узором. Темный деревянный пол, слегка запыленный. На нем виднелись отпечатки ступней. В солнечных лучах, падающих из окна, комната выглядела иначе, нежели вчера ночью. Она ожила. По полу, по стенам, по темным дверцам шкафа — прыгали, вздрагивали, переливались алые солнечные зайчики. Не просто пятна света. Они были кроваво-рубиновые, густые, как растопленный леденец. Кавех завороженно следил за их хаотичным, но прекрасным танцем, размышляя, откуда они могли взяться. Он медленно, с сопротивлением всего тела, перевернулся на другой бок — туда, где было окно. Стекло было чистым, без витражей. За ним — чистое, голубое небо Сумеру. Окно выходило на узкую улочку, ведущую к Академии. Вдалеке, виднелась пара студентов в сине-золотой униформе. Их фигурки были маленькими и безликими. Он перелёг на спину. В самом центре комнаты, висела люстра. Вчера, в полутьме и в омуте собственного стыда, он не подумал, что она может так сиять. Кованая, из темного, почти черного металла, она напоминала переплетение ветвей священного древа. И с каждой «ветки» свисали на тонких, почти невидимых нитях капли из темно-красного, густо-бордового стекла. Они ловили утренний свет и отбрасывали на стены и пол дрожащие, кроваво-рубиновые блики. Они были похожи на застывшие капли вина. Пугающе красиво. Он не видел такой работы ни у одного мастера в Сумеру. «Точно. Я у Хайтама.» Он прижал одеяло к груди сильнее, ощущая его непривычный вес. Вчерашний день вспомнился моментально. Слишком быстро и радикально всё перевернулось за одни бесконечные сутки. Кавех задумался, а точно ли это происходит с ним. С Кавехом, неудачником, должником, человеком, чьё имя в последнее время ассоциировалось только с провалами и просроченными счетами. Было больно осознавать ту пропасть, на краю которой он балансировал, и ту тонкую, почти случайную нить, что его оттуда отдернула. Случайность в лице аль-Хайтама. И всё же, лёжа сейчас в чужой (или она теперь его?) комнате, глядя на эти алые блики, прыгающие по стенам, он чувствовал не только тяжесть и стыд. Интерес к тому, как эти зайчики будут двигаться через час, что это за люстра и откуда она, какой будет кофе сегодня утром, что скажет (или, скорее, не скажет) аль-Хайтам, — всё это заставляло жить. Кавех, заряжая себя позитивом, резким движением откинул одеяло. Глубоко вдохнул прохладный воздух комнаты и опустил босые ноги на пол. Дерево было холодным, почти ледяным под ступнями. «Надо будет искать тапочки», — мелькнула мысль, которая означала, что завтра он тоже проснется здесь. На полу всё ещё оставались его прошлой жизни — коробки, сумка, папки. Сумка была распахнута. Вчера, уже в темноте, он всё же порылся в ней, достал самую необходимую для смены одежду. Теперь его взгляд упал на маленький кожаный чехол, торчащий из бокового кармана, в котором хранились расчёска и заколки. Пальцы сжали знакомую поверхность стеклянной прямоугольной заколки. Неожиданно даже для себя, появилось желание — не просто убрать волосы с лица, а собрать их красиво. Сделать что-то простое, но осмысленное для самого себя. Пока он механически проводил гребнем по спутанным прядям, невольно вспомнил, что не сам переносил вещи, и решил еще раз поблагодарить нового соседа за беспокойство. Он сидел в своей новой комнате и в сотый раз прокручивал в голове слова. «Спасибо, что не бросил. Спасибо за комнату. За… за всё». Они так давно не виделись, казалось, можно было бы многое обсудить. Старший наивно верил, что если он будет достаточно открыт, достаточно тёпел, то ледяная скорлупа даст трещину. Хайтам, снявший наушник на общий прием пищи, дал надежду на разговор. Поделится хоть чем-то, обмолвится о работе, о книгах, которые читает, о чём угодно. Холодность Хайтама всегда отталкивала и одновременно манила, как опасная глубина. Он выстраивал стены не только из высокомерия — Кавех давно это понял — но и из-за личных взглядов на жизнь и общественные нормы. Но были же редкие моменты, когда эти стены давали слабину. Когда Хайтам молча слушал его, Кавеха, пламенные тирады о сути красоты, и в его зелёных глазах мелькало не раздражение, а глубокая, сосредоточенная думающая тишина. Или позволял себя погладить по волосам. Или их спор переходил в дискуссию, когда они уважали мнение друг друга. Это были невероятные мгновения — тёплые, милые и серьёзные. В такие минуты Кавех чувствовал, что видит самого настоящего Хайтама, того, что прячется за всеми этими слоями логики и сарказма. Закончив с волосами и собрав их сзади теми алыми заколками, Кавех глубоко выдохнул. В отражении в тёмном стекле окна мелькнул его собственный силуэт — собранный, более опрятный, чем вчера. Если Кавех выйдет сегодня в люди, то будет рад встретить кого-то из знакомых. Шпильки придавали ему уверенность и собирали волосы. Что точно он сегодня будет работать над чертежами. Уверенность и стремление сменили тревогу. Он повернулся и направился к двери. В гостиной на столе лежала книга, которую вчера читал Хайтам, а на кухне у плиты стоял он сам. Был в домашней одежде — простых темных штанах и светлой майке, и его волосы, как обычно, были слегка растрепаны, несколько прядей выбивались и мягко падали на лоб. Старший присел за стол, сложив руки на столе и слегка прогнувшись в спине. — Доброе, Хайтам, — протянул он в ожидание добродушного настроя нового соседа. Аль-Хайтам слегка повернул голову, кивнул в ответ, и вернулся к своему занятию. Перенес турку ближе к пиале, где уже было молоко. «Ну да, конечно, — мысленно вздохнул Кавех. — С чего это вдруг что-то меняется?» — Аль-Хайтам, нальешь и на меня? — спросил он, стараясь звучать нейтрально. Ответа не последовало. Аль-Хайтам полез в шкаф и достал небольшую ступку с пестиком и щепоть сушёного кардамона. Он растирал пряность в порошок, и лёгкий пряный аромат смешался с кофейным. Кавех постучал пальцами по столу, переложил руки «домиком» и опустил на них подбородок. Он закрыл глаза, пытаясь не разочароваться в себе. Все-таки младший не обязан ему отвечать, тем более готовить. Как освободится место у кухни, так сможет себе приготовить кофе. «Он, наверное, всегда такой с утра», — убеждал себя Кавех. Мысли неизбежно возвращались к работе. «С чего начать? Пару проектов начато, еще два требуют финальных штрихов. Заказчики… стоит ли встречаться сегодня или отложить?» Разбирать коробки, наводить порядок в комнате — это казалось невыносимо скучным для Кавеха. Но внутри него, сквозь усталость и остатки стыда, уже пробивалось знакомое, давно забытое чувство — невероятное желание творить. Он уже собрался было подняться, услышав, что соседний стул отодвигается. Кавех не успел открыть глаза, как почувствовал, как что-то теплое двигалось в его сторону по столу. — Кавех, подними голову, пожалуйста. Голос был ровным, но резким. Кавех послушно переложил голову на щеку, приоткрыв левый глаз. Он увидел перед собой пиалу с темным, почти чёрным кофе, над которым струился пар. Бросив беглый взгляд на Хайтама, который уже пил свой кофе, заглядывая в окно на оживленную утреннюю улицу. Руки младшего разогнулись, а голова качнулась в сторону, улыбка снова проявилась. Ладони прижались к чашке, подняли ее ближе к лицу, и он сделал небольшой глоток. Бросаться в работу с головой сейчас, в этом состоянии, казалось Кавеху, — значит наломать дров. Лучше начать с малого, с того, что можно пощупать: с чертежей, которые просто нужно доделать, и с долгов. Мысль о долгах заставила его внутренне сжаться. Вчера Хайтам, кажется, посчитал все бумажки на столе в каморке. Кавех с отчаянием думал, как было бы хорошо сбросить эти расчеты на Хайтама. Несмотря на свою любовь к математике, он не мог спокойно смотреть на те счета. Цифры обретали вес, давили, напоминали о каждой неудаче. «Пусть он посчитает. Он же любит всё раскладывать по полочкам. Надо как-то уговорить его, чтобы он сам снова заинтересовался.» Аль-Хайтам уже отходил к раковине. — Спасибо, — слово вырвалось как-то само собой, спустя время. Тот лишь слегка мотнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и, видимо, оставив посуду на Кавеха, пошел прочь. Архитектор допивал кофе, погружаясь обратно в планы на день. Ему нужно закончить чертежи для Айша, одного из ученых Академии. Работа была почти готова, остались последние штрихи. «Если взяться сейчас, то в ближайшие дни можно будет обсудить и внести правки.» Эта мысль заряжала энергией. Кавех решил, что пора начать. И в этот момент, перед тем как встать, он почувствовал на себе пристальный взгляд. Кавех резко обернулся. Аль-Хайтам стоял в нескольких шагах, опираясь на дверной проем в гостиную. Оказалось, что он не ушел, а зачем-то стоял и смотрел на него. И в этой простой внимательности было что-то настолько чуждое его обычной холодности, что Кавех остолбенел. — А? — только и смог выдавить Кавех, замирая. Брови аль-Хайтама дрогнули. Он резко отвел взгляд, будто пойманный на месте преступления, и сложил руки на груди, приняв свою обычную закрытую позу. Кавех, окончательно сбитый с толку, не удержался: — Что это… что это только что было? — спросил он, уже не в силах скрыть недоумение. — Хорошо, — начал аль-Хайтам, и его речь, обычно размеренная и точная, сейчас лилась немного быстрее обычного. Взор вернулся. — Я… извини. Это было неуважительно с моей стороны. Мне… понравилась твоя причёска. Кавех слушал, и на его губах расплылась детская, счастливая улыбка. — А, не переживай, — сказал он мягко. — Я просто испугался немного. А, это… Давно не делал. Надо же, ты заметил. Он повернул голову, давая тому возможность снова рассмотреть шпильки в его волосах. Аль-Хайтам стоял всё в той же позе, скрестив руки, но напряжение в плечах, казалось, немного спало. — Ну… — протянул он после короткой паузы, глядя куда-то мимо Кавеха. — Ты молодец. И, бросив эту неловкую, почти неуклюжую похвалу, он развернулся и направился к дивану в гостиной, где лег, снова уткнувшись в книгу, взятую со стола. Кавех прищурил глаза, сжал губы и уже хотел выпалить недовольство. Остановило его только то, что его работа сейчас важнее. Он быстро сполоснул пиалы и вернулся к себе. Кавех разобрал личные вещи в шкафу, часть расставил на полу у кровати. Пока тумбочки не было, а свои глиняные фигурки аранар он хотел держать на виду. Коробка с макетами и книгами оставалась нетронутой. Папки, чертёжные принадлежности и инструменты лежали на вымытом им сухом полу. Архитектор думал ещё помыть окно, но мысли его уже целиком принадлежали саду для Айши. Кавех присел на пол и начал листать свои работы в поисках нужного чертежа. Достав аккуратный лист выбеленного ватмана, он развернул перед собой план будущего сада. Прямоугольник внутреннего двора Академии был расчерчен на зоны: извилистые дорожки, обозначенные пунктиром, прямоугольники будущих клумб и точные круги — места для деревьев. Всё было подписано его размашистым почерком с указанием размеров и множества цветных пометок: фиолетовые кружочки для роз, голубые штрихи для падисар, нежные охристые пятна для лотоса кальпалата. Заметок о видах растений и их оттенках было куда больше, чем сухих технических пометок о материалах или дренаже. Этот чертёж нес не только логику строителя, но и страсть одержимого красотой. Кавех взял подушку с кровати и, подложив её себе под грудь, удобно устроился на полу перед развёрнутым ватманом. Он провёл пальцем по извилистой линии главной дорожки, мысленно сверяя её кривизну с цифрами в своих старых полевых заметках. В груди у него сладко и тепло ёкнуло. Расчеты периметра и площади сходились идеально — его врожденное чувство геометрии редко его подводило. Взгляд скользнул к списку растений на полях. «Сесилия узколистная, сорт ‘Munstead’…» — прошептал он, мысленно перебирая запасы местных оранжерей. Нет, этот сорт слишком капризен для теневой стороны северной стены. Его пальцы сами потянулись к коробке с карандашами. Он взял оливково-зелёный, сделал лёгкую пометку на полях: «Зам. на мяту перечную? Или иссоп? Проверить теневыносливость». Но главное, что требовало воплощения из мысли в четкую линию, была арка, вход в сад. Она должна была быть сделана под стиль Академии, строгой. Однако должна создавать ощущение погружение в хрупкий мир биологии. Все-таки заказчик с Амурты. Кавех, закончив с основным планом, достал чистый литографский пергамент. Его лицо озарилось предчувствие создания невероятного творения. Он взял рейсшину и тонкий, почти волосяной, карандаш. Сначала на листе появился лёгкий квадрат — условное обозначение стены. Затем, в его центре, родилась дуга. Не полукруглая, грубая, а изящная, чуть приплюснутая, эллиптическая. Она словно тянулась вверх, стремясь к небу даже в чертеже. Кавех наметил ширину прохода, достаточную для двух человек. Потом его пальцы сменили карандаш на более мягкий, и эскиз начал обрастать плотью. По контуру арки пошли тонкие, переплетающиеся линии — будущий каркас из кованого металла, напоминающий вьющиеся стебли. «Тень от металлоконструкции не должна падать на корни роз после полудня», — зафиксировал он мысленно, делая пометку о сторонах света. Он набросал места крепления для вьющихся роз, отметил, где будут завитки и листья в металле, а где — живые, цветущие побеги. На полях быстро множились выноски с цифрами: высота, ширина, радиус кривизны, предполагаемая толщина металлопроката. Это была уже не мечта, а точный инженерный замысел, где красота рождалась из точного расчета. В тишине комнаты было слышно только шуршание карандаша по бумаге и ровное, увлечённое дыхание творца. — Что за хуйня? Перебор с декором. Силуэт расплывается. Кривизна дуги даёт ложную перспективу. Вход будет казаться игрушечным. Это ошибка, — раздражённый шёпот вырвался сквозь стиснутые зубы. Кавех отшвырнул от себя рейсфедер, и тонкий наконечник с звоном ударился о пол. Изысканный чертёж с коваными лианами, на который ушло несколько часов, теперь казался ему слащавым и наигранным. Он схватил листок и с силой смял его в ладони. Бумага с хрустом поддалась, и шар, испещрённый изящными линиями, улетел через всю комнату, ударившись о дверь с глухим стуком. Дыхание участилось. Он резким движением притянул к себе новый, чистый лист пергамента. — Ладно. Без всяких этих… завитушек, — прошипел он себе под нос. Рука, ещё минуту назад выводившая плавные завитки, теперь действовала твердо. Линейка, циркуль. Дуга арки стала выше, строже, её очертания теперь напоминали не цветущий побег. Опоры — прямые, мощные, без намёка на орнамент. Он работал быстро, яростно, зачёркивая саму память о первом варианте. Получилось монументально, академично… и совершенно бездушно. Кавех встал с пола и ходил вокруг, вглядываясь в творение. И снова — пустота. Хуже того, это была уже не его арка, а безликая конструкция из любого учебника по архитектуре. «Мёртвая схема. Учебник по сопромату, а не ворота в сад. Где намёк на жизнь?» — с тихим рычанием отчаяния он схватил и этот лист, скомкал его с такой же силой и запустил вслед первому. Он провел обеими руками по лицу, затем впустил пальцы в волосы, скреб когтями корни. Подушка теперь была подсунута под стертые колени, смягчая трение о дерево. Вокруг него на тёмном полу, словно осколки разбитой идеи, валялись брошенные карандаши, циркуль с раздвинутыми ножками. На кровати, не нарушая строгий порядок комнаты, громоздилась стопка папок и альбомов с его прошлых работ — он лихорадочно листал их в поисках искры, но вдохновение ускользало, как вода сквозь пальцы. Поза его за несколько часов творческих мук изменилась до неузнаваемости. Он то сидел на носочках, задумчиво балансируя, то откидывался на спину, уставившись в потолок с люстрой, от которой теперь не было алых бликов. Он обходил чертеж со всех сторон, смотрел на эскиз под разными углами, даже приложил его к стене, пытаясь представить масштаб. Но внутри была лишь звенящая пустота и нарастающая с горечью мысль: «Опять. Ничего не выходит. Как так». Яркий свет лампы уже перекрывал свет из окна, падающий на основной лист проекта. Руки и спина ныли от долгой неподвижности в неудобной позе. Он оторвался от белых листов, помутневшим взглядом глянул в окно — за стеклом уже лежала густая, бархатная синева сумерек, а в просветах между крышами зажигались первые огни. «Как долго?..» — мелькнуло в усталой голове. Он пропустил и обед, и ужин, снова увязнув в работе с головой. Он медленно поднялся, потянулся руками вверх, а потом наклонил торс в сторону. Глаза с тоской скользнули по оставленному хаосу: смятые листы у двери, инструменты по всему полу, груда папок на одеяле. Это зрелище, обычно такое родное, сейчас лишь напоминало, где он может остаться снова, если не будет стараться. «Хотя бы поесть», — слабо подумал он, выскользнув из комнаты в надежде, что пища вернет ему и силы, и ясность мысли. — Аль-Хайтам? — позвал он, негромко, опасаясь. — Ты дома? Собственный голос прозвучал в тишине чужим и неестественным. Даже губы запнулись на этом имени, привыкшем годами обитать лишь в мыслях — заострённых, полных раздражения или редкой, болезненной ностальгии. Кавех всё ещё не верил. Он, Кавех, творец, чьи мечты и идеалы чуть не разрушились два дня назад, живет в доме человека, чей холодный рассудок и безупречный порядок всегда казались ему личным оскорблением. Сплетни от Сайно доносились до него: как аль-Хайтам безупречно движется по карьерной лестнице Академии. Как он, не скрывая презрения к тщеславию и косности большинства коллег, тем не менее остаётся тем самым штифтом, без которого весь сложный механизм научной бюрократии рискует рассыпаться. Кавеху до боли хотелось той же верной необходимости людей в его работе. Чтобы эстетикой домов мог наслаждаться каждый. Чтобы уважение рождалось не из вежливости, а из безусловного признания красоты творений и прогресса его идей. На кухне он заглянул в холодильник. Ослепительный свет выхватил аккуратные контейнеры и банки, но вид их вызвал легкую тошноту. Ему не хотелось ни разогревать, ни готовить, ни думать, ни чувствовать. Одиночество, которое в его прежней конуре было привычным фоном, даже союзником в творческих муках, здесь казалось иным. Этот дом был будто заброшен. Куча пыли в углах, которые не бросаются в глаза. Пустые диваны, даже подушек не было. Кухня с набором посуды, будто собранным в поход. И книги, разбросанные повсюду, как после торнадо. Кавех стоял посреди чужого жилья и чувствовал себя незваным гостем в собственной судьбе. «Воздух, — решил он, натягивая накидку песчаного цвета, и бесшумно вышел, притворив дверь. — Может, воздух и вид помогут». Вечерний воздух был прохладен и свеж, как глоток чистой воды после душного дня. Он вышел и, не думая, пошёл наверх, к Академии. Туда, где с широкой каменной террасы открывался один из самых прекрасных видов на Сумеру. Может быть, там, глядя на уснувший под покровом ночи город, он найдет ту самую, ускользающую идею. Ту арку, которая станет не просто проходом, а идеальным творением.

***

Вечерний воздух остыл. Кавех стоял на широкой каменной террасе Академии, опираясь локтями на холодный парапет. Его взгляд скользил по спускающимся к городу крышам, выхватывая в темноте очертания знакомых зданий, но не цеплялся ни за что. Он искал не конкретную форму, а ощущение. Он встретил пару студентов с факультета Спантамад, у которых в прошлом году вел начертательную геометрию. Обменялся короткими, ничего не значащими фразами. «Здравствуйте, профессор Кавех! Давно не виделись!» — «Работаю, все хорошо. У вас как учеба?». Он перегнулся через парапет чуть сильнее, пытаясь разглядеть в глубине узкой улочки внизу движение теней, игру света фонаря на мокром камне — любую деталь, которая могла бы стать той самой искрой. И в этот миг, когда его тело инстинктивно нашло точку неустойчивого равновесия, чья-то рука вцепилась ему в пояс с такой силой, что когти пальцев впились даже сквозь толстую ткань плаща. Его рванули назад. Мир на секунду опрокинулся: звёзды понеслись по небу, спина рухнула на чью-то руку, а в ушах зазвенело от адреналина. Он уже занёс согнутую в локте руку, готовясь ударить в горло или висок, глаза бешено выхватывали из темноты силуэт противника. И увидел лицо. Совсем близко. Аль-Хайтам. Но не тот, которого он знал. Его зрачки были расширены до чёрных бездн. Кавех видел этот животный страх всего пару раз за всю их историю: в пустыне, когда песчаная буря чуть не погребла их заживо, и в жестокой схватке с пустынниками, где всё решали доли секунды. — Ты что здесь творишь? — голос Хайтама был низким, хриплым от сдавленности в горле. В нём не было ни привычной иронии, ни холодной констатации. Только сдавленная ярость и этот всепроникающий ужас. — Почему стоишь так высоко? На что опираешься? Ты что задумал?! Кавех отшатнулся, попытался вырвать руку, которую Хайтам все еще сжимал мертвой хваткой, словно клещами. — Отпусти, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала паническая мольба. — Отпусти, Хайтам, пусти, ты мне… больно. Но хватка не ослабла. Наоборот, пальцы впились еще глубже. Кавех дернулся сильнее, инстинктивно, и тогда Хайтам резко разжал пальцы, будто его собственная сила испугала его самого. Кавех поднялся одним резким движением, отряхнул колени с отрывистой жестикуляцией, будто сбрасывая с себя пыль не только с одежды, но и с этой непрошеной, унизительной вспышки паники, что сквозила в его собственном голосе секунду назад. Хайтам, всё ещё сидя на холодной плитке, смотрел на него снизу вверх. Взгляд бегал то на руку, которая тряслась, то на Кавеха. — Ничего я не задумал, — бросил он отрывисто, пристально сверля взглядом Хайтама. — А ты почему вообще меня хватаешь? Я спокойно смотрю на виды. Смотри, — он махнул рукой в сторону, где мерцал город, — как красиво. Вон, — он несколько раз "потыкал" в небо,— видишь? Хайтам прищурился на последние слова. Он сначала оперся на одно колено, а следом сделал два верных шага вперёд и снова схватил Кавеха за плечи — не чтобы удержать, а будто пытаясь физически встряхнуть и вытрясти из него правду. — Ты точно ничего не собирался делать? Я за тебя переживаю! Последнее слово прозвучало как признание, вырванное силой. Кавех застыл на секунду, а потом резко дёрнулся, пытаясь высвободиться. Его собственный голос сорвался на полтона выше. — Когда ты вообще за меня переживал? — в его интонации была не просто обида, а ядовитое изумление. Он озирался по сторонам. На них уже смотрели. Пара запоздалых студентов замерла в нерешительности, а из тени колонны вышли матры, настороженно положив руку на рукоять меча. — Что ты на меня набрасываешься? На нас же смотрят! Напряжение между ними было осязаемым, как натянутая струна, готовая лопнуть. Хайтам, казалось, на секунду забыл о внешнем мире. Его голос, обычно такой ровный, прозвучал сдавленно и — что было самым пугающим — искренне страшно: — Почему ты ушёл из дома? Почему ты сбежал? «Сбежал». Слово ударило Кавеха, как пощёчина. Оно не описывало его прогулку. Оно описывало его положение. Положение пленника. Всё, что было хрупким и новым за эти два дня — проблеск надежды, неуклюжий комплимент, — рухнуло под тяжестью этого одного слова. — Как «сбежал»? — Кавех встал, наконец вырвавшись из его хватки. Его голос стал тише, но каждый звук в нём был отточен, как лезвие. — В каком смысле? Я не сбегал из твоего дома! Единственное, за что он мысленно ухватился в этом хаосе, — это что поблизости не было никого из его старого круга общения. Ни Тигнари, ни Сайно. Только служители порядка, которые, зная статус Хайтама, не решались вмешаться в личную ссору двух видных выпускников Академии, но уже начинали теснее смыкать круг. Хайтам, видя его реакцию, сделал шаг назад, пытаясь взять себя в руки. Дыхание его было всё ещё неровным. — Я уже сказал. Смотрел на город. Искал вдохновение, — Кавех сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло давно знакомое тому упрямство, смешанное с новой, свежей обидой. — Или я должен отчитываться перед тобой за каждый вдох? Ты думаешь, я вообще сумасшедший? И тут, в его сознании, как щелчок, зажглась мысль. Ясная, жгучая и унизительная. «Что, блять, он имел ввиду? Сбежал? Как кто? Как пустынный лис? А он поймал, приручил, чтобы потешить своё тщеславие? Вот, мол, спас того самого Кавеха, что всем помогал, а теперь он у меня дома сидит. Доказательство моей правоты. Мой личный… трофей?» Эта мысль, отвратительная и логичная в своей отвратительности, впилась в него когтями. Он почувствовал, как по спине пробежала волна жара, а затем — леденящий холод. Он снова клюнул. Снова позволил себе надеяться на каплю человеческого тепла за этой ледяной стеной. Он не стал ничего говорить. Просто развернулся и резко пошёл вниз по широкой лестнице, ведущей с террасы. — Эй! Ты куда? Мы еще не закончили! — Голос Хайтама донёсся сверху, в нём снова прорвалась тревога, уже без злости. — Я всё закончил, — бросил Кавех через плечо, не оборачиваясь. Голос его звучал плоским, выгоревшим. — Я ухожу. Сейчас возьму свои чертежи и пойду… пойду к ... А тебе этого знать не нужно! Всё, я понял твой замысел. Он остановился, повернулся и посмотрел на Хайтама, который замер несколько выше. В свете редких фонарей его лицо было резко очерченной маской из теней. — Не хочу быть твоей диковинкой. Ещё одним проектом, который ты успешно решил, — Кавех говорил теперь тихо, но каждое слово падало, как камень. — Тебе что, захотелось, чтобы я стал ещё одной твоей победой? Живым трофеем? Чтобы ты, как всегда, оказался прав? Чтобы снова быть самым умным?.. Хайтам слушал, не двигаясь. Его обычная, слегка надменная неподвижность сменилась другой — оцепенением. Его брови медленно, болезненно сдвинулись к переносице, в глазах мелькнуло что-то вроде боли, прежде чем они снова стали серьезными. Но он молчал. Он дал Кавеху договорить, после старший развернулся и продолжил путь. И уже внизу на перепутье дома Хайтама и улицы Сокровищ, его взгляд упал на протягивающую руку младшего. Там лежал маленький, плюшевый, песочного цвета брелок. С глуповатой мордой и крошечной гривой. Оно болталось среди строгих металлических ключей. Хайтам не сказал ни слова. Просто протянул связку. Ключи мягко звякнули. Брелок покачивался. И тогда Хайтам заговорил. Голос его был тихим, сбивчивым, лишённым всякой привычной логической выстроенности. Он не оправдывался. Он пытался объяснить что-то самому себе вслух. — Я… — он запнулся, сжал губы. — Боялся, что тебя может не стать, — Он говорил, глядя куда-то мимо Кавеха, в темноту. — У меня не получилось контролировать себя. Я просто… хотел, чтобы ты был жив. Вот и всё. Кавех смотрел на этого льва, на эти ключи, на лицо Хайтама, усталое и растерянное. И он понял, что эта безделушка — не подарок. Это было признание: «Я хочу, чтобы этот глупый лев напоминал тебе, что ты можешь вернуться в дом, когда захочешь». Кавех всегда был эмоционален. Его реакции были яркими, как вспышка пиро слаймов. И сейчас, не выдержав этого невероятно значимого и немого признания, он не смог сдержаться. Тихий, сдавленный звук вырвался из его горла, а потом слёзы потекли сами — не истеричные, а тихие, облегчающие, смывающие с души копоть недавней ярости и стыда. Он взял ключи. Металл был тёплым от руки Хайтама. Затем, не в силах вынести этот взгляд и не зная, что ещё делать, он просто упёрся лбом в плечо младшего, сжимая в ладони плюшевую гриву льва. Его плечи тихо вздрагивали.