Феникс

За пять дней, прожитых в ритме ожидания, Кавех ежедневно отправлялся в Академию, надеясь получить наконец обещанную выплату. После Хайтам помог в распределении предполагаемых ресурсов на закрытие долгов. Сам же секретарь в эти дни намеренно не появлялся в стенах учреждения, погрузившись в чтение. Кавех уходил на работу — тот читал, приходил — тот снова читает. Единственное, что менялось — вечером Хайтам на него ещё и внимание обращал — узнавал, что будет на ужин.

***

Твердое и непривычное давление на груди и настойчивый голос, вырывающий из дремы, заставляли аль-Хайтама вернуться к жизни. Сон был не глубоким, и пробуждение от него было мучительным. Он не хотел открывать глаза. Ему хотелось, чтобы этот голос — тревожный, настойчивый и совершенно не к месту — исчез. Вслед за голосом пошло слабое покачивание за предплечье. — Хайтам... Эй, Хайтам! Проснись... Уже давно прошел обед... Аль-Хайтам недовольно приоткрыл глаза, и мир явился ему расплывчатым, лишённым чётких границ. Прямо перед его лицом, нарушая личное пространство, склонилась другая голова. Растрёпанные, цвета выгоревшего песка волосы, выбившиеся из небрежного узла, несколько светлых прядей прилипли ко лбу. Большие, широко распахнутые алые глаза, в которых читалась смесь беспокойства и вины за свой порыв заботы. Кавех, видимо, тоже недавно проснувшийся — на щеке отпечаталась красная полоса от складки на подушке, взгляд был чуть мутным. — Ты чего, так и уснул здесь, вчера? — прошептал Кавех, и его шёпот казался оглушительно громким в тишине спящего дома. Он слегка отодвинулся, убрав руку. — Я тебе не мешал спать ночью? А то там у меня мысль появилась, я вроде не шумел... Аль-Хайтам через узкую щель приоткрытых век метнул на него взгляд, полный самой чистой, неразбавленной утренней (или скорее — послеполуденной) неприязни. Он медленно, с чувством глубокой несправедливости происходящего, приподнялся на локтях. Мышцы спины и шеи отозвались глухим нытьем, как последствия неудобной позы. Он задремал после обеда, а на груди лежала книга, раскрытая где-то посередине. Наушники, которые он не снял, съехали на бок и заломили прядь волос у виска, впиваясь металлом в щеку. — Если это были звуки того, что ты бьешься головой об стенку, то не мешал, — Хайтам протёр ладонями глаза, смахивая остатки сна. Пальцы нащупали на виске вмятину от наушника. — Не бился я головой об стенку! — Следом вспылил Кавех, отодвигаясь подальше от соседа. — А жаль, — он поднял книгу, закрывая перед собой взор на старшего. Хайтам уставился в строки, не видя букв, всем своим видом демонстрируя, что разговор окончен. Растерянность Кавеха начала медленно, но верно превращаться в знакомое раздражение. Его брови сдвинулись, образуя одну сплошную, грозную линию. — Превосходно! — вырвалось у него сдавленно и сердито. — Именно это я хотел услышать после бессонной ночи, — затем он встал и направился на кухню. Судя по положению солнечных лучей на полу было далеко за полудень. Хайтам прилично задремал за чтением, что было достаточно иронично, потому что книга, которую он читал, была куплена у торговца из северных краёв и касалась толкования сновидений. Тема была для Хайтама актуальной. Как-то на веру принял слова мудрецов, ещё будучи ребенком. Он не задавался вопросом, почему же сны мешают умственной работе и иррационализируют ученых. Книга же была до тошноты скучна по стилю изложения — сухая, с большим количеством повторяющихся размышлений автора. Но при этом — невероятно информативна про природу сновидений и работы подсознания на выражение подавленных желаний и конфликтов. Он относительно быстро пролистывал страницы, читая через строку, выхватывая ключевые тезисы. Где-то через час этого размеренного, успокаивающего занятия его снова навестил Кавех. Он остановился на почтительном расстоянии, в дверном проёме, заложив руки за спину. Его поза была напряжённой, а выражение лица — откровенно раздражённым. — А ты чего балбесничаешь? — бросил Кавех. Аль-Хайтам медленно, с преувеличенной театральностью, отодвинул книгу от лица, чтобы рассмотреть собеседника. Взгляд медленно прошелся от макушки до колен соседа, чтобы увидеть, что было ниже, пришлось бы приподняться. Кавех успел переодеться. На нём была широкая рубаха из тонкой, струящейся алой ткани, с длинными рукавами, собранными на запястьях. Поверх неё — светлая, почти бежевая стёганая жилетка без рукавов, практичная и в то же время стильная. Ниже — удобные чёрные брюки свободного кроя. Волосы были теперь закреплены шпильками. Одна непослушная прядь всё же выбилась на лоб, но это лишь добавляло образу живости. Тонкая, искусно заплетённая косичка уходила за ухо. — Куда так нарядился? — раздался спокойный голос аль-Хайтама. — Сначала в Академию, — начал хвастаться второй. — Потом зайду к кредиторам и еще вечером одного заказчика поймать надо. В отличие от некоторых, я работаю! — А я зарабатываю, — парировал Хайтам. Хайтам мог бы наблюдать это каждый день — и ему бы никогда не надоело. Сначала глаза Кавеха становились широко распахнутыми от неожиданности, затем они сужались, а по скулам разливалась краска. Брови сходились к переносице, кончик носа становился острее, а губки надувались. После следовало множество колких, быстрых, громких слов, каждое из которых аль-Хайтам ловил с холодным и ненасытным удовольствием, которое тут же сменялось усталым отвращением к самому себе. — Иногда мне кажется, что для тебя я так и остался тем самым глупым старшекурсником, на котором можно оттачивать свое остроумие. Удобная мишень. Даже сейчас, — не договорил Кавех, увидя надменную ухмылку соседа. — Всё! Ты мне окончательно испортил настроение. Мне пора. Аль-Хайтам видел, как напряглась его спина под жилеткой, как сжались кулаки. Ему отчаянно хотелось продолжить эту игру, ловить на себе прищуренный взор алых глаз и испытывать нервы на прочность. — Кавех, подожди. — Чего ещё? — кинул тот, застегивая накидку на груди. — Я с тобой в Академию. Ты же на Кшахревар? — Не угадал, — он нарочито медленно, натягивая туфлю на пятку и придерживаясь второй рукой о стену, и после с вызовом показал язык. — Я думал, твои макеты туда отнести. Дойдёшь со мной? — Аль-Хайтам приподнялся с дивана. — Не хочу с тобой никуда идти, — отрезал Кавех. — И вообще не говори никому, что я у тебя живу. Входная дверь хлопнула. Аль-Хайтам поднял книгу и продолжил чтение. «Жаль, — подумал он. — Подразнить его теперь не скоро получится.» Макеты он всё же решил отнести позже, как дочитает главу. Возможно, получится пересечься с Кавехом. Хайтам уже представлял, как тот разозлится.

***

Аль-Хайтам задержался в Академии после визита к профессору Дайе, которой он передал макеты работ архитектора. Профессор была тронута и удивлена, особенно миниатюрным Алькасар-сараем, и Хайтам, заметив её интерес к возвращению Кавеха к преподаванию, сухо посоветовал оформить предложение официальным письмом через секретариат. Направляясь в свой кабинет, он получил тревожное известие от матра: генерал Сайно оставил для него срочные бумаги. В кабинете Хайтам обнаружил среди отчётных документов экспедиционного отряда зашифрованное послание от генерала, содержание которого заставило его провести остаток вечера за анализом служебных записей и графиков. Поиски не дали чёткой картины, и лишь с наступлением темноты, усталый и с пустым желудком, секретарь покинул Академию. Воздух был прохладен, но не свеж — пахло нагретым за день камнем, ароматами цветов и вкусной пищей из лавок. Аль-Хайтам шёл привычным маршрутом, но сегодня каждый прохожий, каждый силуэт вызывал мгновенный, почти неосознанный анализ: походка, осанка, взгляд, разговор. Мозг, разогретый часами бесплодного сопоставления фактов, продолжал свою работу на автопилоте. И потому, когда его взгляд, скользнув по фасаду собственного дома, зацепился за сидящую на каменном приступке фигуру. Кто-то сидел с опущенной головой, опираясь на длинный, узкий тубус для чертежей. Ноги вытянуты, одна слегка подогнута. Поза источала такую усталую, безропотную покорность обстоятельствам, что на секунду даже отвлекла от тревожных мыслей о заговорах. Затем сознание щёлкнуло, идентифицировав знакомые светлые волосы, выбивающиеся из-под шпилек. Фигура выглядела странно маленькой и беззащитной на фоне массивной дубовой двери. Аль-Хайтам сделал последний шаг, и тень от него упала на приступок. Кавех вздрогнул, как от толчка, и резко поднял голову. Его глаза, чуть затуманенные сном, широко распахнулись, поймав силуэт Хайтама на фоне вечернего неба. — Привет, — голос его был хриплым от долгого молчания или сна. Он поморщился, потянувшись, и кости хрустнули. — Я… ключи забыл. И сидел тут, не знаю сколько. Кажется, задремал. Аль-Хайтам смотрел на него, и внутри, поверх усталости и навязчивых мыслей, поднялось легкое смущение, которое зацепилось за отпечаток на щеке Кавеха. — Ты хочешь есть? — спросил он, и собственный голос прозвучал суше, чем предполагалось. Старший бессознательно облизнул губы. — Ну, да… — он пробормотал, отводя взгляд. — Я ел только утром. И ещё меня в Академии угостили фруктами какими-то… Да и всё. Очень хочу есть. Пауза повисла между ними, наполненная вечерним гулом города. Аль-Хайтам взвешивал варианты. Он думал, или заставить того готовить, или сделать ужин самостоятельно. В итоге младший нашел самое прагматичное решение: — Пошли в таверну. — А? — он уставился на Хайтама, слегка щурясь от огней улицы. — Ты… приглашаешь? Аль-Хайтам сдвинул брови, отчего лоб покрылся лёгкой сеткой напряжённых морщин. — Если приглашаешь, то и ты платишь, — продолжил тот. Уголки губ Кавеха растянулись в широкой, лукавой улыбке, которая на мгновение стерла с его лица следы усталости. Он, придерживаясь за тубус, поднялся, слегка пошатываясь от затекших ног. Весь путь до таверны Ламбада Кавех то и дело поглядывал на спутника украдкой, будто ожидая, что тот вот-вот передумает. Но аль-Хайтам шёл, уставившись прямо перед собой, погружённый в собственные размышления. Лишь изредка его взгляд скользил по лицам встречных. Яркие пятна вывесок резали глаза, перегарный запах из открытой двери пивной, смешанный с пряным дымом шашлыка, заставлял морщиться. Вся эта пёстрая, громкая человечность давила на виски, напоминая, что помимо своих интересов существует ещё и необходимость есть, пить, так еще решать проблему того, кто плетется рядом. Мысль эта — что теперь его проблемы множатся на два, — вызвала в нём досаду. Зачем он, в самом деле, взвалил это на себя? Вопрос повис в сознании острым, неудобным осколком. Ответ был слишком сложный, спутанный, уходящий корнями в тот вечер, когда он признал сам себе важность Кавеха в своей жизни, и в чувство ледяного ужаса при виде его над тёмной водой канала. В таверне было шумно, но не переполнено. Они заняли столик в углу, подальше от самого мощного потока звуков. Кавех, едва усевшись, уже лихорадочно заглядывал в лицо второго в ожидание, как тот выберет. Через время Хайтам поймал взгляд официанта и сделал заказ. — Мне ещё… — начал Кавех, открывая барную карту. — Нет, — перебил его аль-Хайтам, забирая у старшего меню. — Что «нет»? Я ещё не договорил! — Алкоголя не будет, — пояснил Хайтам, наконец встретившись с ним взглядом. — Мы договаривались, что только завтра выпьешь со мной. — Ну, сейчас тоже выпьем, — Кавех развёл руками, его голос зазвенел привычной смесью азарта и раздражения. — Завтра тоже выпьем, — нахмуренные брови Хайтама не двигались. — А сейчас мне нужно расслабиться, понимаешь? Я прождал тебя под дверью несколько часов! Я вымотан! А это ещё не говоря о том, сколько сегодня дел переделал! Его речь ускорялась, жесты становились шире. Младший откинулся на спинку стула, одновременно наслаждаясь и раздражаясь от чужой вспыльчивости и активности. Он устал от работы, от необходимости сейчас объяснять очевидные вещи. — Уставшее состояние — худшее время для принятия токсинов, — парировал он, поджав губы. — Алкоголь не расслабляет нервную систему качественно. Он её угнетает, притупляя реакцию и усугубляя последствия стресса. Ты хочешь завтра проснуться с трясущимися руками и головной болью, когда у тебя полно дел? — О, архонты, снова лекция! — Кавех закатил глаза. — Я не прошу тебя объяснить мне вред алкоголя! Я прошу один бокал вина! — Напряжение снимается адекватным питанием и сном, а не временным химическим забвением, — невозмутимо продолжал Хайтам, наслаждаясь тем, как по щекам Кавеха расползается алое пятно гнева. — Или ты уже забыл, к чему привели твои попытки «расслабиться» в таверне? Это был низкий удар. Точно рассчитанный, в самое больное место. Кавех замолчал, его губы сжались в тонкую, побледневшую линию. В глазах вспыхнула не просто ярость — там была боль, острая и незащищённая, смешанная с чистым стыдом. Он отвернулся, уставившись в стену, его плечи напряглись, но теперь это напряжение было иным — замкнутым, обороняющимся. Удовлетворение от точного попадания сменилось горечью, подкатившей к самому горлу. «Опять. Я опять делаю это. Зачем? Чтобы доказать своё превосходство над ним?» Признать эту мысль, извиниться — было невозможно. Это была слабость, к которой он не был готов, поэтому он замолчал в ответ, но взгляд не отрывал. Поданная еда — два дымящихся блюда с тушёным мясом, овощами и лепёшками — на время отвлекла обоих. Кавех набросился на еду с почти животной жадностью. Хайтам ел медленнее, его мысли уже вернулись к прерванному делу из Академии. — Ладно, — неожиданно, с полным ртом, буркнул Кавех, ломая лепёшку. — Сегодня не буду пить. Аль-Хайтам кивнул, не выражая ни торжества, ни удивления. — Но! — Кавех ткнул в его сторону обломком лепёшки. — Мы после ужина выберем выпивку, которую будем пить завтра. — А зачем выбирать сейчас, если мы потом придём в таверну и выберем на месте? — Одна из бровей поползла вверх. Кавех замер с куском мяса на вилке на полпути ко рту. Он уставился на Хайтама с таким искренним, неподдельным удивлением, будто тот только что предложил белый камень укладывать с помощью гвоздей. — Ты думал, мы будем пить в таверне? — он медленно опустил вилку. — А где ещё? Это самое логичное место для употребления алкогольных напитков. — Я думал, мы выпьем дома. — Ты хочешь выпить дома? — переспросил Хайтам, слегка прищурившись. Кавех открыл рот, чтобы, видимо, бросить колкость, но слова застряли. Его собственный порыв, высказанный вслух, обернулся против него, обнажив нечто большее, чем просто желание выпить. Желание разделить что-то не с миром в шумной таверне, а в тишине их общего (пусть и временного для Кавеха) пространства. Он смущённо отвел глаза к своей тарелке, внезапно сконцентрировавшись на остатках соуса. — Вроде… да, — пробормотал он. — Там… спокойнее. Аль-Хайтам не ответил сразу. Он отпил воды, его взгляд был прикован к Кавеху, к тому, как ресницы прикрыли алые глаза. — Хорошо.

***

Следующие пятнадцать минут прошли в метаниях между полками. Кавех, забыв про усталость, оживился, как истинный знаток вин. — Это инадзумское, слишком сладкое, под десерт. Ты же сладкое не любишь. — Он оглянулся на младшего. — Вот это – из Ли Юэ, выдержанное в дубовых бочках, с нотами чернослива, солидное, но тяжеловатое для простого вечера. Хайтам стоял чуть поодаль, заложив руки в карманы штанов, и наблюдал. Его мозг бесстрастно взвешивал аргументы Кавеха: танины, кислотность, баланс, послевкусие. — А вот это, — Кавех достал с верхней полки узкую бутылку с элегантной этикеткой в пастельных тонах. — Фонтейнское. Белое, сухое, с минеральностью и лёгкими цитрусовыми нотами. Идеально, чтобы просто пить и разговаривать. Не ударит по голове, но и не будет как вода, — он повернулся к Хайтаму, держа бутылку двумя руками, как драгоценность. Его глаза сияли. — Вот это. Берём. Аль-Хайтам скользнул взглядом по ценнику. Сумма была более чем внушительной. — Хорошо. Кавех сиял, как будто выиграл не бутылку вина, а целый дворец. Он аккуратно понёс её к продавцу, Хайтам расплатился и старший получил бутылку, бережно упакованную в плотную бумагу. На улице ночь окончательно вступила в свои права. Фонари зажглись, отбрасывая тёплые круги света на асфальт. Кавех, с заветной покупкой, зашагал рядом с Хайтамом, и его лицо, казалось, светилось ярче любого уличного фонаря. — Знаешь, Хайтам, — начал он, и слова полились сами собой, быстрые, переполненные облегчением и гордостью. — Сегодня был… ну, почти идеальный день. Аванс пришёл, я сразу же отнёс часть госпоже Сангема-бай. Видел бы ты её лицо — она даже не ожидала. Потом заскочил к другому заказчику, по поводу того дома в районе больницы. Там, оказывается, нужны только чертежи интерьеров и фасада, саму постройку они своими силами ведут. Работа сложная, но зато быстрая — не надо месяцами на площадке появляться. И ещё есть один проект в Порт-Ормосе, инженерный — система шлюзов для новой причальной зоны. Там больше расчётов и пары выездов на тестирование, — он сделал паузу, чтобы перевести дух, и его взгляд стал задумчивым. — А пока ты на работе, я думаю им и заниматься, а то потревожу тебя шумом. Он тараторил, а аль-Хайтам шёл молча, слушая. Прошло всего чуть больше недели, а Кавех уже прилип к нему. Он не держал злость, не копил обиду — оттаял, расправил крылья и снова начал строить планы, теперь включая в них младшего с его графиком, будто это было естественно. Эта быстрота, эта жизнестойкость, эта способность снова доверять и даже наглеть — одновременно восхищала и пугала. — Кавех, утром ты сказал, что не хочешь, чтобы нас видели вместе. Почему? — Перебив поток слов о балансировке механизмов, аль-Хайтам повернул голову в сторону соседа. Голос его прозвучал ровно, но в нём была лёгкая, почти неуловимая напряжённость. Кавех замер на полуслове. Его шаги замедлились, а затем и вовсе прекратились. Лицо его в свете фонаря было серьёзным, с тенью смущения. Хайтам тоже остановился, повернувшись к нему. — Да не знаю, — пробормотал Кавех, отводя взгляд куда-то в сторону, на тёмный фасад соседнего дома. — И злился на тебя тогда… да и… боюсь, что люди скажут, если узнают, что я у тебя живу. — Но есть за мой счёт тебе не мешает? — парировал Хайтам, и в его тоне прозвучала знакомая, холодная логика. — Эй, это другое! — Кавех фыркнул, но без настоящего огня. Он снова тронулся с места, зашагав быстрее, будто пытаясь уйти от неудобного разговора. Аль-Хайтам молча последовал за ним. Дом встретил их тишиной и прохладой. В прихожей Кавех, бережно разместив бутылку вина на полке, скинул накидку. Лицо в мягком свете прихожей было напряжённым, в глазах — смесь решимости и той самой уязвимости, которую он так старательно прятал за напускной бравадой. — А ты… — начал Кавех, и голос его дрогнул, — не хочешь сходить вместе в Театр Зубаира? Вопрос повис в воздухе, неожиданный и тихий. Хайтам насторожился. — Зачем? — Ну, я подумал… — Кавех преступил с ноги на ногу, — что тебе хорошо будет отдохнуть. Да и с Нилу, наверное, встретиться хочешь. — С Нилу я не особо хочу видеться, — пояснил он, стараясь говорить мягче. — Она с бабушкой была близка. У нас с ней просто хорошие отношения. Пару раз сопровождал её на мероприятия по просьбе бабушки и, как представитель Академии, помогал театру с документами. — Хайтам, это и называется дружба. Я думаю, она тоже хочет тебя увидеть. Пойдём, сходим. Аль-Хайтам смотрел на него — на это оживлённое, полное надежды лицо, на глаза, которые снова сияли, как в Академии, когда он приходил к нему с какой-нибудь безумной идеей. Он вздохнул, и это был не раздражённый, а скорее уступчивый вздох. — Хорошо. Сходим. Лицо Кавеха озарилось такой яркой, безоговорочной радостью, что Хайтам слегка засмущался от активности. Старший не унимался. — Только так как я приглашаю, я нам билеты оплачу. На этот раз удивление Хайтама было уже неподдельным. Его брови взлетели вверх. Но спорить не было ни сил, ни, чего уж греха таить, желания. Он видел, как важно для Кавеха это — чувствовать себя не должником, а тем, кто может что-то дать. — Ладно, — прикрыл глаза в знак одобрения. С этим Кавех, окончательно просиял, подхватил свою драгоценную бутылку и направился на кухню, наверное, чтобы найти для неё достойное место. Аль-Хайтам же остался в прихожей, глядя на закрытую дверь своего кабинета. Мысль о необходимости в другом человеке рядом была странной, но манила сильнее и сильнее.

***

Вечер, на который они условились, наступил в пятницу. Кавех провёл весь день за подготовкой к небольшой поездке в Порт-Ормос, чтобы осмотреть площадку для будущих шлюзов. Утро он провел за распределением личного бюджета, даже пришлось потревожить работающего из дома Хайтама — выбрать рабочее место Кавеха. Они долго спорили о том, где будет находится стол, какой более практичный, а какой подойдет под интерьер. Итог остался безуспешный: Кавех был вышвырнут из кабинета после слов «Ты не разбираешь, что красивое, а что отвратительно!» После архитектор занялся работой. Солнце клонилось к закату, когда творец, чуть не забыв ключи, вылетел из дома. Первым делом он заскочил на Базар, где ему улыбнулась удача: по счастливой скидке он приобрёл билеты на театрализованное представление. Довольный собой, Кавех углубился в пёстрые ряды Улицы Сокровищ. Он перемерил с десяток рубашек, пока не нашёл идеальную — молочного цвета, с мягкой шнуровкой на груди. Затем его внимание привлекла лавка с безделушками, откуда он вышел с парой забавных брелков для сумки, новым скетчбуком и маленькой, но изящной вазой для обеденного стола. Возвращался домой он абсолютно счастливый, с лёгкой усталостью в ногах и абсолютно пустым кошельком. В прихожей его встретил тёплый, соблазнительный аромат поджаривающегося хлеба, смешанный с чесноком и чем-то острым. С кухни доносился негромкий, размеренный стук ножа о разделочную доску — ритмичный, точный, без суеты. Кавех в предвкушении быстро сбросил туфли, оставил бумажные пакеты на диване и направился на звук. — Я дома! — крикнул Кавех. Аль-Хайтам стоял у столешницы, спиной к входу. На нём была тёмная домашняя майка, и лопатки под тканью двигались спокойно, по мере того как он рубил что-то мелкое. На сковороде на плите золотились ломтики багета. Рядом, в ступке, уже лежала пастообразная масса из чеснока, оливкового масла и щепотки крупной соли. Но главное — на маленькой тарелке дымилась ещё одна смесь: тёмно-красная, с блестящими маслянистыми прожилками и зёрнышками острой паприки. — Ты ужин для нас делаешь? — произнес игриво Кавех. Хайтам обернулся, держа в руке нож. Его взгляд был обыденным, будто он готовит каждый вечер. — Ты опоздал на сорок минут. Я начал, чтобы вовремя лечь спать. Гренки почти готовы. Соусы, — он кивнул на тарелку и ступку, — базовые. Острый — на основе аджики и копчёной паприки. Зелёный — чесночно-травяной. — Спасибо, — выдохнул Кавех, чувствуя, как по его шее разливается краска. Он довольно улыбнулся, задержавшись взглядом на Хайтаме, который уже переворачивал гренки, и отправился в прихожую разбирать сумки. Бумажные пакеты с Улицы Сокровищ манили, и он, как ребёнок, не удержался — тут же стянул через голову рубашку и облачился в новую. Ткань приятно холодила кожу. Он покрутился перед зеркалом в прихожей, довольно хмыкнул и босиком прошлёпал обратно на кухню. — Хайтам, — позвал он, останавливаясь в дверном проёме и чуть откидывая плечи назад, чтобы шнуровка смотрелась выигрышнее. — Посмотри. Аль-Хайтам обернулся. В руке он держал тарелку с готовыми гренками. Его взгляд скользнул по фигуре Кавеха — от босых ступней до чуть растрёпанных волос — и остановился где-то в районе шнуровки ровно на секунду. Потом он поставил тарелку на стол. — Лучше бы купил продукты. — Вот видишь, — он сделал шаг вперёд и покрутился вокруг своей оси, позволяя ткани облегать фигуру, — ты опять не понимаешь, что такое прекрасное. Это же искусство, а не блуза! — Ты прекрасен в ней, Кави, — ответил Хайтам. Голос был ровный, холодный, будто он сообщал погоду за окном. Зеленые глаза смотрели совершенно спокойно, без тени насмешки, но и без тени того тепла, которое Кавех надеялся увидеть. Его сбило с толку, потому что было похоже на издевательство, настолько идеально ровное, что не подкопаешься. Кавех прищурился и ткнул пальцем в сторону Хайтама. — Вот ты так всегда, — сказал он с вызовом и быстро вышел из кухни, чувствуя, как горит шея. В прихожей он шумно выдохнул. Схватив пакеты и рубашку, направился к себе в комнату. Разобрал покупки и переоделся в домашнюю одежду. Аккуратно прихватив вазу и букет из цветов скорби, он вернулся на кухню, где Хайтам уже закончил с едой. Он стоял у раковины и мыл сковороду. Кавех, не говоря ни слова, протиснулся к нему, задев локтем, чтобы поставить вазу под кран. — Подвинься, — буркнул он, наливая воду. Кавех воткнул сухие стебли в воду, расправляя их, как поймал на себе взгляд. Хайтам мягко смотрел на цветы. — Зачем купил? — спросил Хайтам, возвращаясь к сковороде. — В этом доме не хватает живости, будто здесь никто не живет. Кавех перетащил тарелки с гренками, соусы и всё остальное в гостиную, на низкий столик у дивана. Потом достал из шкафа бутылку фонтейнского вина и два бокала. Старший ловко открыл бутылку, разлил вино по бокалам. Хайтам вышел из кухни, вытирая руки полотенцем, и убрал наушники в чехол, повесив на спинку кресла. — Садись уже, — Кавех кивнул на диван, усаживаясь сам и поджимая под себя ногу. — Заслужил. Гренки твои пахнут божественно. — Не забывай, кто хозяин дома, — ровно заметил Хайтам, опускаясь рядом. Кавех скорчил рожицу в ответ, но тут же забыл о шутке — поднёс к губам бокал, сделал глоток. Вино обожгло крепким теплом, которое тут же разлилось по телу, размягчая узлы усталости в плечах. — Ого, — выдохнул он, разглядывая бокал на свет. — Оно… крепче, чем я думал. И вкусное. — Выдержка в дубовых бочках минимальна, но техника ферментации, видимо, подразумевает высокое содержание спирта, — ровно проговорил Хайтам, изучая этикетку с таким видом, будто расшифровывал древний манускрипт. Он сделал медленный глоток, и Кавех проследил взглядом, как дергается кадык младшего. — Приятное послевкусие. Ты хорошее выбрал. Похвала — сухая, почти протокольная — почему-то согрела сильнее, чем вино. Кавех потянулся за гренкой, щедро макнул в острый соус и откусил. Вкус взорвался на языке: хруст, аджика, обжигающая сладость паприки. Он прикрыл глаза от удовольствия. — Архонты, это невероятно, — простонал он с набитым ртом. — А еще надо было две бутылки брать. Одной точно мало. — Одна бутылка содержит более шести стандартных порций алкоголя, — привычно отозвался Хайтам. Слова лились чуть медленнее, будто между мыслью и речью появилась крошечная, тягучая пауза. — Этого достаточно для умеренного эффекта. — Зануда ты, — Кавех махнул рукой, и жест получился шире, чем он планировал. Он щедро долил им обоим, себе — чуть выше воображаемой отметки «разумно». Хайтам не возражал, только следил, как жидкость плещется о тонкие стенки бокала. Его лицо оставалось бледным, лишь кончики ушей, освобождённые от наушников, тронул слабый розовый оттенок. Парень отломил кусочек гренки, повертел в пальцах, но есть не стал. Он смотрел куда-то в пространство над бокалом Кавеха, и глаза его приобрели то самое выражение — отстранённое, но напряжённое, будто он мысленно разбирал сложную головоломку. — В Академии сейчас все только об этом и говорят, — начал он. — Профессор Хараватата задал своим студентам задачу. С символом в восточном секторе пустыни. Там есть повторяющийся символ — Исследователь пальцами отрисовал трёхлучевую спираль, вписанную в неравносторонний треугольник. Кавех отпил ещё вина, чувствуя, как сладость разливается по груди. — Не похоже на обычные рисунки пустынников? — Верно, — Хайтам наконец отправил гренку в рот, прожевал, будто не замечая вкуса. — Он не совпадает ни с иконографией Царя Дешрета, ни с более древними культами. Но его распределение… — он сделал паузу, подбирая слово, и пауза вышла длиннее, чем обычно, — не связано с поселениями. Профессор озадачил этим всех — и студентов, и коллег. Кавех представил эти спирали, выбитые в камне, повторяющиеся вдоль исчезнувших троп. В его голове, уже приятно шумящей от вина, картинка сложилась сама собой. — Так, — он оживился, подаваясь вперёд и чуть не расплескав вино. Бокал опасно качнулся, но устоял. — Что если это схема? Условные знаки для караванщиков. Хайтам кивнул медленно. — Продолжи мысль. — Смотри, — Кавех поставил бокал на столик, чтобы жестикулировать свободнее. — Ты сам сказал — не с поселениями. Между ними же тоже нужно передвигаться. В пустыне же нет указателей. А если какой-то умный древний нарисовал систему: вот эта спираль значит «здесь поворот к оазису», а эта — «осторожно, соляные топи». Или «вода через полдня пути», — он говорил с жаром, увлекаясь собственной идеей. — И треугольник же неравносторонний. Может, это указание направления? Длинная сторона показывает, куда идти. Или где опасность. — Молодец, — сказано было так, будто Кавех только что выдал решение вековой загадки. — Мы так же думаем. Однако есть проблема: надписям не более восьмисот лет, это сравнительно новое время, когда уже существовала письменность. Кавех задумался. Он сел, спустив ноги на пол, и его пальцы двигались сами собой — перебирали невидимые варианты, рисовали в воздухе формы, отбрасывали неподходящее. — Письменности же знали только... — начал он медленно, проговаривая мысль вслух, будто вытаскивал её откуда-то изнутри, ощупывал со всех сторон, — учёные, торговцы, писцы. А в пустыне кто ходил? Отшельники-наемники, погонщики, бедные люди. Многие из них читать не умели вообще. Он сделал паузу, хватаясь за новую нить. Глаза его блестели — от вина, от увлечённости, от того, как интересно было складывать эту мозаику. — И ещё дети не умеют читать, — Кавех подался вперёд, опираясь локтями о колени. — К тому же символы выглядят слишком понятными. Значит, их рисовали специально такими, чтобы любой дурак понял. Чтобы не надо было объяснять, не надо было переводить с языка на язык. Он вдруг щёлкнул пальцами, поймав ускользающую мысль. — Три спирали! Я точно помню, три спирали рисовали, когда рассказывали про зыбучие пески. Слова вырвались наружу раньше, чем он успел их поймать, и теперь было поздно. Кавех откинулся на спинку дивана и переплел руки, избегая паники от воспоминаний. — Хорошая идея, — Хайтам отпил еще глоток. — Я завтра предложу от твоего лица. Такое вроде никто еще не высказывал. Кавех зажмурился на секунду, мотнул головой, отгоняя видение. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он вынырнул из своих глубин, уцепившись взглядом за Хайтама. Тот сидел в наклоне к столику, опираясь рукой на коленку, держал бокал и смотрел в окно, за которым уже выключили огни. — Хайтам, — голос Кавеха прозвучал чуть хрипловато, но он постарался придать ему беззаботную лёгкость. — А расскажи, как стал секретарем. Хайтам хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки. Он сделал ещё глоток, позволяя вину согреть горло, и заговорил. — Все началось с того проекта. Оформил отчёт, расшифровки, анализы. Защитил и думал, на этом всё. Но через неделю меня вызвал к себе Азар. Оказалось, исследование зацепило. Он сказал, что это лучшая работа по региону за последние лет двадцать. — Ого, — выдохнул Кавех, вцепляясь в его историю. Он смотрел на Хайтама, на его губы, на спокойные руки, держащие бокал. — Не «ого», а закономерность, — машинально поправил Хайтам, но без обычной резкости. — Меня пригласили на временную ставку в архив. Систематизировать данные. Я согласился, потому что платили, и это было тихо, — он чуть скривил губы. — Потом одна экспедиция застряла с отчётами, не могли свести хронологию и артефакты. Меня попросили помочь, я сделал за три дня то, с чем они бились месяц. После этого предложили постоянную должность младшего писца. Ну, а дальше — цепочка. Исследование языков, дешифровка, награда от Академии, место секретаря. Он допил бокал и тут же, без паузы, налил себе ещё немного, игнорируя свою же недавнюю лекцию об умеренном потреблении. — Так ты только и делал, что читал и работал? Всё это время? Хайтам кивнул, глядя в бокал. — В основном. Кавех всё ещё не мог успокоится, теребил шнурок от штанов, разглядывал поблескивание света в вине. Боль от смерти отца и игнорирования матери не проходила, как бы он не бежал от этих мыслей. Старший краем глаза наблюдал, как Хайтам потрясывает уже пустую бутылку вина. — Хайтам, — тихо спросил он, не поднимая глаз от своих пальцев. — А ты, как себя чувствуешь после смерти бабушки? Ты не винишь себя, что не смог спасти ее, например? Аль-Хайтам, собиравшийся сделать глоток, замер. Он осторожно повернул голову и посмотрел на Кавеха. Взгляд его был пристальным, изучающим — он явно пытался угадать, откуда у того такие мысли, какой тёмный омут они сейчас задели. Несколько секунд он молчал, взвешивая, стоит ли отвечать, и если да, то насколько честно. Потом, видимо, решился. — Бабушки нет. Сначала я не принимал этого и не верил, будто просто не захожу к ней в гости. Тогда я заперся в доме на две недели, не выходил совсем. Целыми днями читал книги, что забрал из ее дома. У неё в книгах были пометки на полях. Иногда она вкладывала внутрь небольшие зарисовки. Там даже был мой портрет... Кавех слушал, и внутри у него всё сжималось от болезненного, щемящего узнавания. Он слышал в словах Хайтама эхо собственной тоски, собственного страха, собственного одиночества, которое преследовало его все эти годы. Хайтам чувствовал тоже самое. Не отдавая себе отчёта, движимый порывом утешить и быть утешенным, Кавех подался вперёд. Его рука уже потянулась к плечу Хайтама, чтобы обнять, прижать к себе. Но Хайтам, заметив это движение, перекрыл руками путь. Рука старшего, так и не коснувшись, застыла в воздухе, а потом легла на спину дивана. Они смотрели друг на друга — двое ошарашенных, пьяных, испуганных людей, которые с каждым днем глубже заглядывали друг другу в самые тёмные уголки души и не знали, что теперь с этим делать. Тишина звенела в голове. Первым не выдержал Хайтам. Он отвёл взгляд, провёл рукой по волосам, взъерошивая их ещё сильнее, и произнёс, стараясь вернуть голосу привычную ровность: — У меня есть и твои книги. — Что? — Кавех моргнул, выныривая из оцепенения. — Книги из Академии, что ты читал, подмечал важные моменты и добавлял отсебятины, — пояснил Хайтам, и его тон стал чуть более естественным, цепляясь за спасительную конкретику. — Ты... ты что, украл книги из Академии? — вырвалось у него. В голосе звучало такое неподдельное, детское удивление, что напряжение между ними слегка спало. Хайтам фыркнул — коротко, но вполне искренне. — Их всё равно списать хотели, — он позволил себе лёгкую, кривоватую улыбку. — Кто-то на полях исписал больше текста, чем сам автор, и выводил все доказательства, что давали на самостоятельное решение. Выбрасывать такое — преступление. Кавех смотрел на него, и до него медленно доходил смысл сказанного. Хайтам хранил его книги все эти годы, его заметки на полях, часть его самого. — Хайтам, — только и смог выдохнуть он. И тут же, словно боясь, что эта хрупкая, тёплая ниточка оборвётся, выпалил: — Покажешь? Хайтам посмотрел на него. На его раскрасневшиеся от вина щёки, на блестящие, влажные глаза, на эту детскую, жадную надежду во взгляде, и кивнул. — Пошли, они у меня в комнате. Хайтам поднялся — чуть покачиваясь, но стараясь держать спину прямо — и вышел из гостиной. Кавех проводил его взглядом, полным предвкушения, и попытался встать следом. Он сделал шаг, запнулся о край ковра и, взмахнув руками, как неуклюжая птица, рухнул на пол. Из коридора донёсся звук — тихий, сдавленный, но совершенно отчётливый смех. Кавех выпучил глаза, приподнявшись на локтях, и уставился в сторону соседа. Хайтам стоял в проёме, прикрыв рот ладонью, а в уголках глаз блестели предательские искорки. Он поймал взгляд Кавеха и попытался принять невозмутимый вид — безуспешно. — Ты... — выдохнул он. — Ты что, умеешь смеяться? — Извини, — сказал он, и голос его звучал подозрительно ровно, — твоя неуклюжесть меня рассмешила. Он сделал шаг вперёд и протянул Кавеху руку, чтобы помочь подняться. Кавех, всё ещё не до конца веря в то, что только что видел и слышал, ухватился за его ладонь. Пальцы Хайтама были тёплыми и сухими, хватка — крепкой и надёжной. Он рывком поднял его с пола.