Феникс

Кавех проснулся с ощущением, будто в его черепе с размаху раскачивают колокол. Каждый удар пульса отдавался за левым виском тупой, раскалённой болью. Он лежал неподвижно, уставившись в знакомую люстру, и пытался собрать воедино обрывки вчерашнего вечера. Картинки всплывали обрывочно: гул таверны, смех друзей, тёплое разливание по телу вина... а потом — дом Хайтама. «Боже, — мысленно простонал Кавех, зажмуриваясь от новой волны стыда. — Я опять... я лез, говорил глупости, пытался обниматься...» В памяти всплыло его собственное настойчивое желание — заполучить внимание. Это воспоминание было таким острым и нелепым, что Кавех с силой потёр лицо ладонями, словно пытаясь стереть с себя позор. Он чувствовал себя одновременно и жалким, и пугающе навязчивым. Эта пьяная, истеричная потребность в прикосновении теперь казалась ему постыдным. С трудом поднявшись, он на цыпочках пробрался на кухню. Кофе приготовил в гробовой тишине, стараясь не звякнуть ложкой, хотя дом был пуст. Хайтам, скорее всего, уже на работе. Стремясь как можно быстрее сбежать от этого чувства, он тщательно собрал чертежи в папку, поправил на себе песочный плащ и вышел на улицу. Холодный утренний воздух немного прояснил голову, но тяжесть в груди осталась. Кабинет учёного Айши был завален гербариями, склянками с образцами почвы и чертежами теплиц. Сам Айша, мужчина с внимательными, чуть усталыми глазами за толстыми стеклами очков, встретил его вежливо и сразу же разложил чертёжи Кавеха на столе, убрав в сторону несколько свитков. — Интересная концепция, господин Кавех, — начал он, водя пальцем по контуру арки. — Особенно переход от строгости к живой форме. Но… — Он вздохнул, снял очки, протёр их. — Смета выходит существенно дороже, чем мы изначально предполагали. Камень, металлоконструкции, и эти саженцы… Кавех почувствовал, как внутри всё сжимается. Архитектор привык к тому, что многим важно уложиться в бюджет, нежели создать поистине прекрасное, что к тому же и прослужит несколько лет. Кавех не хотел признавать такую невнимательность людей к искусству, однако все равно старался находить менее морозатратные решения. Он собрался с духом. — Я понимаю. Мы можем сократить расходы на растения, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Вместо готовых саженцев — семена. Студенты вашего даршана могут взять на себя их проращивание. К следующему сезону мы получим крепкие, акклиматизированные растения. Это дешевле и даже полезнее для учебного процесса. Айша помолчал, снова надел очки и уставился в смету, а не на Кавеха. Пальцы его постукивали по столу. Тишина затягивалась. — А нельзя ли… — начал он наконец, голос стал тише, почти виноватым, — сократить расходы иначе? Например из вашего гонорара? Слова повисли в воздухе, они были ему знакомы до тошноты. Кавех замер. В голове пробежались десятки лиц, которые смотрели на него с надеждой на лучшее решение по проекту, не выходя за границы их бюджета. Сначала ему показалось, что он ослышался. Потом — что это какая-то плохая шутка. У него и так были мысли вложить часть аванса в более качественный материал для арки, чтобы сделать её идеальной. «Согласись, — шептал внутри натренированный годами голос. — Ты в долгах. Ты живешь по милости. У тебя нет права...» Его время, его ум — всё это снова пытались свести к той самой строчке в расходниках, которую можно безболезненно ужать. Тут же Кавех, чью гордыню подкормил вчера Хайтам, осознал, насколько прямо и нагло заказчик попросил вложить его свои деньги в чужое место. Тёплая, густая волна злости поднялась от самого желудка, сжимая горло и заставляя пальцы непроизвольно сжаться в кулак. — Господин Айша, — начал Кавех, и его голос прозвучал опасной хрипотцой, — мой труд уже оценён в этой смете. И, поверьте, оценён скромно. Предлагать архитектору работать себе в убыток — это неуважение к профессии. Учёный поднял руку, словно защищаясь, и его лицо внезапно покраснело. — Нет-нет, я немного не то имел ввиду! Простите за грубость формулировки! — Он заторопился, лихорадочно перебирая бумаги на столе. — Дело в том, что сегодня утром пришло извещение из финансового отдела. На проект выделено дополнительное финансирование. Намного больше первоначальной суммы. Кавех перестал дышать. — Но, — продолжал Айша, смущённо покашливая, — в новой разбивке… значительная часть, почти половина от общей суммы, заложена именно на оплату работы архитектора. Ваш гонорар значительно повышен. Кавеху показалось, что мир точно замер, голос Айши был белым шумом. Архитектор стоял, не в силах пошевелиться. Его мозг, затуманенный похмельем и обидой, с трудом обрабатывал информацию. Ему повысили ставку не на символические проценты, а в разы. Такое с ним происходило считанное количество раз за всю карьеру, и обычно после окончания проекта. Он увидел, как Айша, наблюдая за его реакцией — растерянной, со сдвинутыми к переносице бровями, что придавало лицу скорее злобное, чем изумлённое выражение, — забеспокоился ещё сильнее. — Простите ещё раз, — затараторил учёный. — Я был в недоумении от новой суммы, пытался найти, где сэкономить… Но вы правы! Мы сэкономим на саженцах. Семена — отличная идея. Пусть студенты занимаются, это ценный опыт. И на рабочих тоже — мы привлечём добровольцев из числа учащихся. Тогда точно уложимся! Кроме тех нюансов с клумбами, что мы обсуждали, правок к проекту у меня нет. — Он ткнул в план, но сейчас Кавех словно забыл свое имя. — Поправьте расположение клумб. Мысли крутились вокруг одного факта: Академия оценила его работу. Кто-то посмотрел на его имя в ведомости и решил: «Да, он стоит этих денег». Это было признанием. Это поднимало его авторитет, открывало двери. И тут его осенило. Он только что сказал «нет». Когда Айша предложил урезать его гонорар, в нём вскипело настоящее, яростное «нет». Он не струсил, не стал сразу оправдываться. Он начал злиться, отстаивать ценность своего труда. Вспомнились слова Хайтама о важности уметь постоять за себя и свой труд. Кавех не заметил, как на его губах дрогнула улыбка. Сначала неуверенная, затем — шире, теплее. Он прижал папку с чертежами ближе к груди. — Аванс будет перечислен в течение недели, — услышал он голос Айши, уже совершенно деловой и уважительный. — Как и Вы, со своей стороны, обещали предоставить итоговый рабочий проект. — Да, — твёрдо ответил Кавех. — К концу недели всё будет готово. Спасибо. — Вам спасибо, господин Кавех. Он вышел из кабинета, и тяжесть в голове отступила, растворившись в прохладе каменного коридора. Её сменило лёгкое, почти головокружительное чувство, похожее на ту самую секунду, когда на чистом листе рождается первая, безупречная линия будущего шедевра. Теперь он должен был сделать этот сад не просто хорошим, а безупречным. Теперь у него не было права на ошибку. Кавех помахал пару раз папкой около бедер и гордо направился на Улицу Сокровищ, и казалось, будто сам воздух Сумеру стал другим — не просто теплым и пряным, а пронизанным золотистыми нитями возможности. В кармане плаща позвякивал ключ с брелком и кошелек с морой. Хайтам оставил их утром на кухонном столе рядом с пустой пиалой с запиской «на продукты». Кавех, просматривая товары на самой оживленной улице Сумеру, перебирал варианты ужина. Блюдо, которое он не готовил очень давно — рататуй. Это не было связано с материальным положением архитектора, скорее было завязано на том, что Кавех не решался смотреть слишком сложные рецепты и исключительно удовольствоваться едой в одиночку. Он уже предвкушал, как будет нарезать баклажаны ровными, эстетичными кружочками, как запах томатов и базилика наполнит ароматом весь дом. А потом — вечер. Кавех уже представлял, как он, сияя, расскажет о встрече с Айшей. С смешком старший представил, как Хайтам, конечно, будет кивать, может даже гадость скажет. И тогда, когда Хайтам будет смягчен вкусной едой, Кавех осторожно попросит помочь с распределением бумаг по долгам. «Белая полоса, — мысленно пробормотал он, перебирая на прилавке у рыночного торговца овощи. Он намеренно искал самые свежие, самые качественные. — После стольких чёрных. Может, и с мамой…» Путь домой он проделал мечтая о скором авансе, вкусной еде и теплой кровати перед сном. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и тишина дома, до этого давящая, сегодня показалась ему благоговейной. Он разложил покупки на каменной столешнице: радугу перцев, иссиня-чёрные баклажаны, алые помидоры, белоснежный чеснок, зелень. Но прежде чем приступить к ужину, его потянуло подправить чертеж. Успех окрылил, и теперь он явно видел те самые «нюансы с клумбами». Расположение нужно было скорректировать, чтобы тень от крыши не мешала цветам получать достаточно света. Эскизно, парой уверенных линий, прямо на полях, он исправил пометку. «Завтра утром отнесу. Вот бы завтра аванс выдали», — сердце екнуло от этой дерзкой и сладкой мысли. После, заурядно подплясывая, Кавех вернулся на кухню. Мытьё овощей под струёй прохладной воды было медитативным. Он делал это медленно, наслаждаясь тактильностью: гладкая кожица перца, бархатистая поверхность баклажана, упругость помидора. Лезвие блеснуло, разрезая воздух, а затем и плоть перца — ровно, без усилия. Звук был ритмичным, успокаивающим. Он нарезал кружочками: баклажаны, кабачки, помидоры. Толщина имела значение, чтобы в духовке они пропеклись равномерно. Он мелко порубил лук, что глаза слегка защекотало. На сковороде, найденной в глубине шкафа и тщательно вымытой, зашипело оливковое масло. Запах пассерованного лука и чеснока, густой, аппетитный, золотистый, стал по-настоящему домашним запахом в этом доме. Кавех добавил нарезанные помидоры, щепотку соли, перемешал. Пар поднялся ему в лицо, тёплый и влажный. Он закрыл глаза на секунду, вдыхая. Это был запах из детства, из тех редких дней, когда мама была дома и что-то готовила. Пока соус томился на медленном огне, приобретая густоту и насыщенность, Кавех принялся раскладывать овощные кружочки в глубокой форме для запекания. Это была уже чистая композиция. Чередование цветов: тёмно-фиолетовый, бледно-зелёный, ярко-красный. Он работал с сосредоточенностью архитектора, придумывающего орнамент на фасаде. Щедро посолил, поперчил, сбрызнул маслом, разложил поверх веточки тимьяна. После перенес в разогретую духовку. Кавех облокотился о столешницу, вытирая руки о полотенце. Кухня была в лёгком, творческом беспорядке: приборы по столешнице, попки от овощей на разделочной доске и упавшая на пол перчатка для духовки. Внезапно из глубины на него накатилась прежняя тревожность, переходящая в панику. В голове метались вопросы без ответа: «А что, если аванс задержат? Или вообще передумают? Что, если они ошиблись в распределение средств? Что, если рататуй не получится? Или Хайтаму не понравится? Что, если мама… не ответит никогда. » Он резко выпрямился, сглотнув, и слегка впился ногтями в ладонь, заостряя внимание мозга на физической боли. И чтобы отвлечься, он взялся наводить порядок. Вымыл нож, доску, смахнул крошки. Движения были резче, чем до этого. Время близилось к сумеркам. В доме стало темно, и он, щурясь, включил ещё пару ламп. И тогда он услышал — щелчок со стороны гостиной. Сердце Кавеха забилось чаще — уже не от тревоги, а от предвкушения. Он замер посреди вымытой кухни, держа в руках мокрое полотенце, и прислушался к звукам: мягкие шаги в прихожей, шуршание снимаемого плаща, лёгкий стук сапог о дерево. Потом шаги направились вглубь дома и замедлились у входа на кухню. Кавех обернулся. В дверном проёме стоял аль-Хайтам. Его волосы были слегка растрёпаны ветром, а в зелёных глазах читалась усталость и облегчение. — Привет, — сказал Кавех, и его голос прозвучал чуть громче, чем он планировал. — Я… приготовил ужин. Хайтам одобрительно кивнул. — Рататуй. Почти готов, — он нервно провёл тыльной стороной ладони по затылку. — Можешь… подождать минут пять-десять? Аль-Хайтам повторно кивнул, его взгляд скользнул по кухне, задержавшись на вымытой посуде и работающей духовке. Он развернулся и вышел, его шаги затихли в коридоре. Кавех выдохнул, позволив себе улыбнуться. Попросил духовку готовить быстрее, сидя перед ней. В нетерпение он достал две тарелки, вилки. Потом поставил чайник и ждал, отстукивая пальцами какой-то ритм об столешницу. Как чайник закипел, Кавех налил чай в две пиалы и взял их перенести за стол. В дверном проёме уже проходил аль-Хайтам, но не тот, что пришёл с работы. Рабочая одежда сменилась на домашнюю. Лицо было менее напряжено. Наушников и прибора Акаши не было. Его пепельные волосы были еще сильнее взъерошены, а уши отливали алым оттенком от скованности весь день. Кавех не успел промолвить ни слова. Хайтам уверенными, почти бесшумными шагами преодолел расстояние между ними. Без лишних объяснений, плавным движением он зацепился за аппарат Акаши, что весел на ухе Кавеха. Он лишь слегка наклонил голову, брови взлетели вверх. Младший снял прибор и отнес в гостиную. Через пару минут они сидели по соседним сторонам стола. Кавех уже разложил по тарелкам ароматные, пропитанные соусом кружочки овощей. Аль-Хайтам молча взял свою вилку, но не начал есть, просто держал её, его взгляд устремился в коридор. — Хайтам? — наконец выдохнул Кавех, не в силах выдержать тишину. — Что-то… случилось? Тот покачал головой, отломил вилкой кусочек баклажана. — Нет. Тестирую систему одну. — Систему? — Кавех не понял, но решил не допрашивать. Если Хайтам захочет, он объяснит сам. Отправив в рот первый кусочек, медленно прожевал и, не отрывая взгляда от своей тарелки, Хайтам продолжил: — Хочу посмотреть, насколько я нужен мудрецам, когда они вспомнят обо мне. Да, впринципе заметил, что добавили новые функции, о которых я отчет не получал. Кавех, попробовав своё творение и одобрительно кивнув самому себе, посмотрел на него внимательнее. — Знаешь, они там что-то мутят, — продолжил Хайтам, отрезая ещё кусочек. — Теперь, видимо, придётся работать вдвойне, чтобы их планы не нарушали мои. — А ты разве работать не любишь? — осторожно спросил Кавех, наблюдая, как тот снова повторяет его движение — отрезает, подносит ко рту. Хайтам покачал головой, на этот раз отрицательно. Проглотив, он подробнее разъяснил, глядя куда-то мимо Кавеха, в пространство, словно формулируя мысль впервые: — Мне нравится, что я чаще сам решаю, когда появляться на работе. Работаю над тем, что интересует меня. Мне редко возражают. Кавех приподнял бровь, в его глазах мелькнуло неподдельное удивление, смешанное с лёгкой иронией. — Ты что, таким важным стал за это время? Даже мудрецы под тебя подстраиваются? Хайтам пожал плечами, наконец переведя взгляд на Кавеха. Он задержал его на его волосах, собранных в низкий, небрежный пучок у шеи. — Влиятельной фигурой — да, пожалуй. Но чаще… — он сделал паузу, — чаще людям просто легче признать свои ошибки постфактум, чем подумать заранее и не допустить их. Мое отсутствие обычно и становится такой «ошибкой», которую приходится потом исправлять. Он говорил ровно, но в углу его рта дрогнула едва заметная мышца — не улыбка, а скорее гримаса лёгкого презрения к этой системе. Кавех поймал это микро-движение. Хайтам говорил так спокойно и живо, что старший не сдержался. Из его горла вырвался звонкий, чистый смех, наполненный внезапным облегчением и теплотой. Смех Кавеха, звонкий и неожиданно беззаботный, заставил аль-Хайтама слегка вздрогнуть. Невидимая тень пробежала по его лицу — не раздражения, а скорее легкого замешательства перед этой внезапной, яркой вспышкой искренности. Но взгляд его, упрямо вернувшийся к Кавеху, не был холодным. Напротив, он наблюдал за тем, как смех сглаживает морщинки тревоги вокруг глаз архитектора, как преображает его лицо, возвращая ему отблеск того самого студента Кшахревара, чей энтузиазм мог осветить целую аудиторию. Хайтам не улыбался в ответ, но его поза стала чуть менее скованной, а внимание — абсолютным. Кавех, не дождавшись продолжение рассказа об Академии, принялся за свой рассказ. — Знаешь, сегодня у Айши, что отвечает за сад со стороны Академии … — начал он, и голос его зазвенел новыми, уверенными нотами. Он подробно расписал встречу: первоначальный ужас от предложения урезать гонорар, вспышку праведного гнева и — ошеломляющую развязку. — ...и представляешь, аванс будет в два с половиной раза больше, чем я изначально рассчитывал! Почти половина новой сметы — это оплата моей работы. Он говорил, жестикулируя вилкой, его глаза горели. Внутренний монолог, однако, тек параллельно, более сдержанно: «Конечно, с такими деньгами можно было бы взять не семена, а уже готовые саженцы редких сортов, те самые, с серебристой листвой… Или даже заказать кованые элементы для арки не стандартные, а по индивидуальному эскизу…» Но тут же мысленно он одёрнул себя. Воспоминание о стопке счетов в его комнате было ещё слишком свежо. «Нет. Бюджет есть бюджет. Нужно ценить себя и уметь оставаться в рамках бюджета.». Хайтам слушал, методично отправляя в рот кусочки рататуя и кивая в такт ключевым моментам повествования. Его взгляд был пристально изучающим, но в нём не было привычной снисходительности. — ...и я подумал, — закончил Кавех, слегка запинаясь, — что это начало. У меня всё впереди. — Разумеется, — отозвался Хайтам, и его голос прозвучал с непривычной, почти тёплой твердостью. Это слово, лишённое обычной язвительности, заставило Кавеха внутренне расправить плечи. Он откашлялся, поиграл ручкой своей пиалы. — Хайтам… Ты же помнишь те бумаги, счета? Думаю с авансом смогу частично закрыть самые горящие. Но чтобы распределить всё правильно, без ошибок… — Он посмотрел на младшего почти умоляюще. — Не мог бы ты помочь? Посмотреть их, сказать, с чего начать, как лучше разделить сумму? С цифрами и расчётами у тебя явно лучше. Аль-Хайтам отложил вилку, вскинул бровь, а рука невольно оказалась у губ. — Хочешь на меня перекинуть свои обязанности? — Нет, нет, — замотал головой второй. — Тебе больше доверяю в этом деле, чем себе. — Хорошо, — еле оторвав взор от щенячьих глазок Кавеха, проговорил твердо младший. — Спасибо, — выдохнул Кавех с искренним облегчением. — Я завтра всё соберу и отдам тебе. — Не отдашь, а вместе посмотрим. Сам заниматься этим не хочу. — Да, да, конечно! Чтобы скрыть охватившую его волну благодарности, он потянулся за чайником и долил в почти пустую пиалу Хайтама свежего чая. И Кавех поймал на себе взгляд Хайтама. Его взгляд был пристальным, но не острым, а мягким. Он был направлен не сквозь Кавеха, а на него — на его оживлённое лицо, на блеск в глазах. Смущённо опустив глаза на свою тарелку, Кавех проговорил: — Я возвращался сюда, и у меня было чёткое понимание, что я нужен и моя работа кому-то важна. Что я нужен миру. Хайтам отпил чая, поставил пиалу со слабым стуком. — Конечно, нужен, — сказал он просто, без пафоса. — Сумеру всегда нуждалась в гениях, способных видеть красоту и воплощать ее в жизнь. Кавех надул губки в милой, почти детской гримасе и снова поднял взгляд, чтобы парировать, но Хайтам уже не смотрел на него. Его внимание было приковано к последнему кусочку баклажана на тарелке, а длинные ресницы скрывали выражение глаз. Архитектор продолжил, уже глядя куда-то в пространство над плечом младшего: — А когда точно знаешь, что кто-то будет ждать твоего творения, смотреть на него… то и жить хочется. Дальше придумывать новое. И чувство одиночества как-то отступает. Хайтам медленно прожевал, поджал губы в тонкую полоску, будто обдумывая ответ. — Сегодня дом, — начал он, тщательно подбирая слова, — наполнился приятной энергией. — Да, да, я тоже заметил, — согласился Кавех, и голос его стал громче. — Сегодня здесь так хорошо, что я даже чувствую, как будто я дома, — он тут же спохватился, поспешил добавить, стараясь не смотреть на Хайтама: — Ну, ты понимаешь. Это, конечно, не мой дом, а твой. Просто сегодня всё — и запах еды, и вечерний свет, и даже наш разговор — напоминает атмосферу из времён, когда я был маленьким. Папа был ещё жив и мама была рядом. Хайтам дождался, поняв, что это не конец мысли, а её болезненное ядро. Он спросил ровно, без оценки: — Ты уверен, что письма шли по правильному адресу? Кавех кивнул, горькая складка легла у его рта. — Да. Я и в её архитектурное бюро отправлял, и на старую квартиру, и в другие города. Она не отвечает уже несколько лет. Я думал… может, случилось что-то. Но из общества архитекторов мне подтвердили — она жива, активна, в декрете была в прошлом году. Я их потом просил передать, что я люблю её. Но на мои письма — тишина. Словно вычеркнула меня из своей жизни. Хайтам вздохнул, и в этом вздохе звучала тяжесть понимания. — Люди имеют свойство исчезать из жизни тех, кто в них нуждается, — заговорил он, и его голос приобрёл оттенок той самой лекционной ровности, но сейчас она звучала не сухо, а как попытка уложить боль в какую-то структуру. — Иногда это их осознанный выбор. Ты не обязан до конца своих дней биться в закрытую дверь, Кавех. Не нужно искать того, кто не делает ни шага навстречу. Держаться за призрак прошлого, за образ, который не хочет быть частью твоего настоящего и истощает ресурсы, которые нужны тебе самому, чтобы жить и творить. Нужно просто научиться отпускать ради себя. Хайтам видимо хотел продолжить, но Кавех перебил, и в его голосе прозвучала давняя, детская обида: — Но мой дом — это же там, где я вырос! Без отца, без матери я получается бездомный. — Нет, — твёрдо, почти резко возразил Хайтам. — Дом не всегда то место , где ты родился. Ты же сам только что сказал, что ты здесь чувствуешь себя словно дома. Для меня дом — это место, куда хочется возвращаться каждый день. — Ещё дом — это место, где тебя ждут. Хайтам молча кивнул. Их взгляды встретились и заострились друг на друге. Кавех смотрел широко раскрытыми, чуть влажными глазами, в немом вопросе, который он боялся задать вслух: «А ты? Ты будешь ждать?» Хайтам же смотрел на него с той самой, едва уловимой полуулыбкой, которая смягчала строгость его черт. В его взгляде не было ответа на неозвученный вопрос. Они смотрели друг на друга дольше, чем положено соседям, приятелям или даже друзьям. Тишина между ними была густой, тёплой, пронизанной трепетом чего-то нового и хрупкого, что медленно пробивалось сквозь толщу прошлых обид и настоящих страхов. Первый отпрянул Кавех, увидя, что младший уже всё съел. — Хайтам, тебе понравился ужин? — спросил он, надежда и неуверенность смешались в его голосе. — Да, спасибо, — ответил Хайтам, начисто разрывая зрительный контакт и переводя взгляд на столовые приборы. — Ой, не собирай, я приберусь, — поспешно сказал старший. Хайтам поднялся из-за стола и прошел мимо Кавеха в гостиную, его рука скользнула по спине соседа, от одного плеча к другому. Движение было быстрым и естественным. Вслед за рукой взор пробежался по открытому вороту рубашки и обнажённому участку шеи сзади. Кавех вздрогнул всем телом, как от слабого удара током. Прикосновение обожгло сквозь ткань. Он резко обернулся, поймав лишь удаляющуюся спину в тёмной домашней майке. Хайтам уверенным шагом направлялся в гостиную, будто ничего и не произошло. — Эй! — голос Кавеха, звонкий и полный возмущения, разрезал тишину. Шаги в гостиную прекратились. — Что такое? — Хайтам остановился и медленно, с преувеличенной неспешностью, повернул к нему весь корпус. Губы его были поджаты, но в уголках рта отчётливо играли предательские ямочки, а в зелёных глазах плескалось откровенное, едва сдерживаемое самодовольство. Он уже складывал руки на груди в своей фирменной позе. — Что ты сделал только что? — Кавех прищурился, его брови грозно сдвинулись к переносице. Он говорил громко и чётко, отчеканивая каждое слово. — Ничего, — парировал Хайтам, односложно и бесстрастно, как будто сообщал о погоде. — Ты... — Кавех встал из-за стола и сделал шаг вперёд, сжав кулаки. Румянец расползался по шее и ушам. — Не ври мне! Зачем провёл рукой по моей спине? — Ты замечтался, Кавех, — с невозмутимым видом заключил Хайтам и, уже не в силах сдержать широкую, явно довольную ухмылку, развернулся обратно к дивану, на котором уже ждала его вечерняя книга. — Куда уходишь? — Кавех бросился вперёд, наступая на пятки младшему. — Ты снова соврал! Хайтам, не удостоив его взглядом, плюхнулся на диван и взял в руки том. — Кавех, тебе ещё посуду мыть, помнишь? — произнёс он сладким, ядовито-наставительным тоном, скрывая лицо за раскрытой книгой. Кавех топнул ногой об пол — глухой, гневный звук прокатился по комнате. — Ах ты...! — он не нашёл слов, способных передать всю гамму испытываемых чувств: возмущение, смущение, и где-то в самой глубине — странное, щемящее удовольствие от этой дерзкой фамильярности. Он резко развернулся, не сказав больше ни слова, зашагал обратно на кухню. Его плечи были напряжены, а уши горели ярче алых заколок в его волосах. На кухне он с силой хлопнул дверцей шкафчика, доставая моющее средство. Вода хлынула из крана с такой силой, что брызги разлетелись по столешнице. Кавех яростно принялся скрести столовые приборы. «Наглец, — думал он, шумно переставляя вымытые тарелки на сушку. — Циничный, самодовольный наглец! Соврёт в глаза, а потом ухмыляется! И зачем он это сделал? Чтобы позлить? Чтобы смутить? Или...» Мысль оборвалась. Он поймал себя на том, что уголки его губ сами собой тянутся вверх. Он был зол, но в этой ярости не было прежней горечи или отчаяния. Это была живая и игривая злость, та самая, что бушевала в их студенческих спорах. Из гостиной не доносилось ни звука. Хайтам, должно быть, погрузился в чтение, наслаждаясь своей маленькой победой. Кавех вытер руки, погасил свет на кухне и, бросив взгляд в тёмный проём гостиной, где в луче лампы сидела знакомая фигура, молча направился в свою комнату. Дверь он закрыл чуть громче, чем было необходимо, — последний аккорд в сегодняшнем диалоге.