Феникс

Аль-Хайтам стоял перед высоким зеркалом в своей спальне и в сотый раз задавался вопросом, зачем он на это согласился. Черная рубашка сидела идеально — он знал это, потому что покупал вещи, которые шили под него. Ткань облегала плечи, грудь, спускалась к поясу брюк, и во всем этом не было ни складочки, ни лишнего миллиметра. Галстук он завязал с закрытыми глазами — узкий, темно-синий с едва заметными изумрудными нитями, которые вспыхивали при движении. Бабушка когда-то сказала, что этот цвет ему идет. «Делает твои глаза похожими на омут», — улыбалась она. — «Девушки не смогут оторваться от них». Он тогда ничего не ответил, смутился и только ослабил галстук. Секретарь туго затянул ремень, заметив, что регулятор слегка потёрт от частоты носки. Он потрепал руками бёдра, брюки свободно свисали и прикрывали туфли, что были начищены до зеркального блеска — Кавех сказал, что в театр так положено. Также нужно выглядеть достойно и обязательно пригласить Нилу в кафе — старший уверял, что Хайтам не пожалеет об этом вечере. Однако аль-Хайтам уже жалел. Но жалел не о том, что поддался на уговоры, а о том, что в двадцать с лишним лет так и не понимал, как быть нормальным. Как смотреть на человека, чтобы он не решил, будто ты его презираешь? Как отвечать на вопросы, чтобы это не звучало как допрос? Он провёл рукой по волосам, приглаживая их, и тут же одернул её. Лучше бы они остались растрёпанными, как обычно — торчали в разные стороны, падали на лоб, запутывались в деталях наушников. В таком виде хотя бы не чувствовалось это напряжение, которое сейчас сжимало плечи. Хайтам смотрел на лицо, слишком серьёзное и скучное, бледное — без веснушек, которые пропали пару лет назад. Левая рука потянулась к нему, закрыв глаза. Стан округлился и, следуя за движением головы, волосы перевалились через затылок. Он старался занять мозг работой, очередным напоминанием о том отчёте по капсулам знаний, который так и не доделан, о странном поведении мудрецов на последнем собрании, о Сайно, который до сих пор в поездке, и о том, что Нилу… С Нилу они не виделись с похорон бабушки. Он просто перестал приходить, и дело было не в ней. Нилу — хороший человек, она никогда не давила, не требовала больше, чем он мог дать. Но её присутствие всегда напоминало: есть мир, где от него ждут, что он будет посещать мероприятия от Академии, вести разговоры ни о чём и суетиться от межличностных драм. Пару раз сходил на эти посиделки, заставлял себя улыбаться, когда хотелось молчать. Возвращался домой расстроенным, что потратил время на пустую коммуникацию. «Ты слишком серьёзный», — говорили ему коллеги с осуждением. «Расслабься, будь проще». Будь тем, кто удобен нам. Он слышал, как на похоронах коллеги бабушки перешёптывались про него. Стоял в двух шагах от гроба, сжимая в кармане сложенный вчетверо носовой платок, который так и не понадобился. Голоса доносились сбоку — приглушённые, но не настолько, чтобы не разобрать слов. «Всегда такой был… отстранённый… даже сейчас…». Кто-то вздохнул — жалостливо, с оттенком брезгливости. «Представляешь, теперь совсем один. Ни родителей, ни бабушки. Как он вообще живёт с таким характером?» Он не посмотрел в их сторону. Спина была прямой, лицо — спокойным, как того требовал ритуал. Кажется те говорили нарочно, чтобы испытать чувства секретаря. Он стоял, смотрел на гроб и повторял про себя: «всё будет хорошо». Похороны — это процесс, который нужно пережить. Дом — это пространство, которое нужно привести в порядок. Документы — это бумаги, которые нужно подписать. Всё имеет решение. Слёзы подступили к горлу только один раз — когда гроб уже опускали в землю и он отошёл, делая вид, что поправляет галстук. На самом деле он просто ждал, пока снова сможет дышать, грудная клетка не слушалась, сердце сжимало. Он справился. Как справлялся всегда — упаковывая коробки, подписывая их, убирая на дальнюю полку, туда, где они не мешали думать. Дом бабушки разобрал за три дня перед похоронами. Книги — по алфавиту. Вещи — в мешки для пожертвований. Её любимую чашку, из которой она пила кофе каждое утро, он завернул в газету и убрал в дальний угол шкафа, потому что выбросить не смог. В тот вечер он не мог заснуть, потому что его дневные просьбы к Архонтом умереть во сне могли бы сбыться. Утро наступило. Потом ещё одно. И ещё. Он ходил на работу, подписывал бумаги, отвечал на письма, делал вид, что ничего не изменилось. Коллеги смотрели на него с опаской — человек, у которого умер единственный близкий родственник, а он пришёл на службу на следующий же день после похорон и даже не выглядел расстроенным. Кто-то пытался выразить соболезнования — он кивал, говорил «спасибо» ровным, ничего не выражающим голосом, и возвращался к отчётам. По ночам он просыпался от того, что ему казалось — в доме кто-то есть. Шаги в коридоре, скрип половицы, шорох страниц — ничего из этого не было правдой, но каждую ночь он замирал, прислушиваясь, и только через минуту-другую вспоминал: никого нет. Он перестал готовить. Перестал выносить мусор. Перестал замечать, что в раковине копится посуда, а на полу — пыль. Он читал — всё подряд, без разбора, запоем. Он спал там, где заставала усталость: на диване с книгой на груди, за столом с головой, упавшей на сложенные руки, прямо на полу в кабинете, прислонившись спиной к книжному шкафу. Ел раз в день, а то и реже — то, что можно было купить по дороге домой и съесть, не разогревая. Когда в мусорном ведре завелись опарыши, он просто вынес ведро на улицу, поставил новое и вернулся к чтению. Запах выветрился через пару дней или он просто привык к нему. Так прошёл месяц. В какой-то момент он поймал себя на том, что листает книгу, которую уже читал трижды, и не помнит ни строчки. На следующее утро он встал, принял душ, побрился, надел чистую майку, вынес мусор, вымыл посуду и пошёл на работу. Коллеги смотрели на него с удивлением — он кивал, садился за стол и разбирал накопившиеся бумаги. Никто не спрашивал, где он был. Никто не спрашивал, что случилось. Он решил свои проблемы. И с тех пор он больше не позволял себе расклеиться. Теперь он стоял перед зеркалом в своей спальне, в чёрной рубашке, с идеально завязанным галстуком, и смотрел на своё отражение. Тёмная ткань сидела безупречно, подчёркивая плечи. Хорошо, что он тогда снова начал заниматься спортом. Он провёл рукой по волосам, собираясь снова пригладить их, но только сильнее взъерошил, чтобы хоть что-то в этом образе было его настоящим. «Сегодня я снова попробую быть обычным», — сказал он себе. Взгляд его упал на прикроватную тумбочку, где лежала книга — вчерашняя, с загнутой страницей. Он, не думая, взял её и прижал подмышкой. Это на случай если нужно будет отвлечься от всего. В коридоре послышались шаги — быстрые и нетерпеливые. Секунда — и в дверь постучали, после высунулась голова Кавеха. Волосы убраны алыми заколками, рубашка, купленная недавно, а глаза сияли так, будто он уже стоит у сцены. — Хайтам! Ты готов? Мы опаздываем! Аль-Хайтам повернулся к нему, позволяя рассмотреть себя целиком. Взгляд соседа скользнул по фигуре — от плеч до туфель и обратно, задержался на галстуке, на воротнике, на лице. — Ты… — наконец выдохнул Кавех. Он пару раз моргнул, а затем весь встрепенулся, как кот, ткнув пальцем в сторону книги. — Это что? — Кавех шагнул ближе. — Ты серьёзно? Книгу собрался тащить в театр? — Между актами будет время, — невозмутимо ответил Хайтам. — Нет, — отрезал он, чуть не подравшись с соседом, стараясь забрать книгу, — ты пойдешь в театр и посмотришь представление, пообщаешься с живыми людьми, — он ткнул книгой в грудь Хайтаму, — а не будешь прятаться в углу за буквами, делая вид, что тебя здесь нет. — Я не делаю вид, — начал младший, но Кавех уже вышел из комнаты. Аль-Хайтам взял с комода аппарат Акаши вместе с плеером и вышел в коридор как раз в тот момент, когда Кавех, уже спрятав книгу, крутился перед зеркалом в прихожей. В руках у того был небольшой чемоданчик, в котором обычно лежали инструменты и скетчбуки. Хайтам удивлённо задержал на нём взгляд: неужели тот собирается работать прямо во время выступления? — Значит тебе можно? — спросил он, натягивая сапоги. Кавех поправил перо в косе и бросил на него быстрый взгляд: — Мне не для работы. Хайтам провел его беспристрастным взглядом и прислонился к дверному косяку. В наушниках играл повторяющийся ритм какой-то рок-группы из Ли Юэ. Кавех метался по прихожей: то надевал туфли, то снова снимал и убегал в комнату, то поправлял прическу, то погрозил Хайтаму пальцем, когда заметил его лёгкую усмешку. Через несколько минут они наконец вышли. Кавех шагал впереди, размахивая чемоданом, волосы подпрыгивали в такт. Хайтам спокойно следовал за ним, сунув руки в карманы брюк. Сумеру окутывал золотистый закат: птицы перелетали с веток на тёплую плитку площади, торговцы перевозили лавки с Улицы Сокровищ на Большой Базар. В центре собирались небольшие компании — несколько заводил, и девушки, прикрывая рты ладонями, смеялись над их шутками. Хайтам то и дело поглядывал на Кавеха: тот приветственно махал рукой знакомым, солнечный блик от его серьги на миг ослеплял, заставляя младшего сдерживать улыбку. «Я люблю его», — подумал Хайтам, не отрывая взгляда от золотых волос и алых кристалликов. Эта мысль больше не пугала, потому что она стала фактом — тем, который он когда-то подверг жестокой критике. Он любил Кавеха по-настоящему, но именно поэтому теперь ему следовало быть осторожным. Даже если в ответ вспыхнет что-то похожее, нельзя показывать настоящих чувств. Хайтам слишком хорошо запомнил, как тогда, после поцелуя, внутри разрасталось чувство стыда. Не за сам поступок, а за то, что позволил себе влюбиться в друга. Он боялся, что если сорвётся снова — просто исчезнет, как в прошлый раз. Не выдержит собственного напряжения и сбежит, оставив после себя только неловкость и пустоту. А терять Кавеха он не хотел. Кавех был единственным, рядом с кем Хайтам не чувствовал себя неправильным — даже когда они спорили до хрипоты, потому что старший хотя бы пытался понять. И за это можно было любить молча, годами, не требуя ничего взамен. — Стой. Резкий рывок за плечо заставил Хайтама споткнуться на ровном месте. Мир вокруг дернулся, а затем звуки улицы ворвались в уши, когда Кавех бесцеремонно стянул с него душку наушника. — Какого… — начал Хайтам. — Ты оглохнешь к тридцати, — спокойно сказал старший, схватив руку младшего, что потянулась к голове, — и мы прошли мимо. — Куда мимо? Театр впереди. — В цветочный, Хайтам, мы забыли зайти в цветочный. Он уже открыл рот, чтобы выдать стандартное «зачем», но Кавех его опередил. — Не начинай. — Я не… — Ты обязан подарить ей цветы! — Кавех произнёс, вскинув руки, а его брови съезжались к переносице. — С каких пор я кому-то что-то обязан? — Во-первых, — Кавех загнул палец, — она красивая и талантливая девушка. Хайтам закатил глаза. Кавех загнул второй палец. — Во-вторых, ты игнорировал ее полгода. Полгода, Хайтам. Она, может быть, думала, что ты умер, переехал или возненавидел её. Ничего из этого не случилось, но нужно извиниться — это меньшее, что можно сделать. — Я не… — В-третьих, — Кавех поднес указательный палец ближе к губам соседа, не давая тому вставить слово, — так принято благодарить в театрах исполнителей. Ты можешь сколько угодно делать вид, что живёшь вне человеческих правил, но букет цветов — это этикет. Хайтам отодвинул палец старшего от себя и развернулся в сторону Улицы Сокровищ. — Меньше пафоса, — бросил Кавех, следуя за младшим, — готовь кошелёк, секретарь. Ты сегодня платишь. Колокольчик над дверью звякнул, выпуская навстречу аромат свежей зелени, влажной земли и сотен цветов, смешанных в немыслимые композиции. Внутри было тесно от стеллажей, ваз и подвесных кашпо. За прилавком, обложенная лентами и крафтовой бумагой, стояла Айсса, судя по надписи на бейджике. Кавех начал рассматривать букеты, попутно советуясь с продавщицей. Хайтам стоял у входа, чувствуя себя лишним, и наблюдал, как длинные листья какого-то подвесного растения касаются плеча Кавеха, пока тот рассматривал композицию в корзине. — Хайтам, иди сюда, — Кавех поманил его рукой. — Какой лучше? — Ни те, ни другие. Нужно купить падисары, любимые цветы Нилу. Айсса и Кавех переглянулись, второй кивнул и флорист направилась к ведру с выбранными цветами, отсчитывая девять штук. Старший повернулся к соседу и с ухмылкой начал: — А ты, оказывается, всё-таки заинтересован в этом выходе? А помнишь мои любимые цветы? Хайтам перевёл взгляд с хитрой физиономии соседа на люстру под потолком. — Ну? — поторопил Кавех. — Понятия не имею, — сказал Хайтам, не отводя взгляда от люстры. Старший крепко схватил Хайтама за запястье и потянул в другой угол магазина, к стеллажу, где в высоких вазах стояли композиции в мрачных, но глубоких тонах. — Смотри, — Кавех указал на букет ярко-красных цветов с розовым оттенком, чьи бутоны склонились к полу, — цветы скорби. Я покупал две недели назад. Помнишь? — тот одобрительно покачал головой, старший добавил: — Они растут в пустыне, у водоёмов. Красивые, да? Аль-Хайтам склонил голову, рассматривая букет. — Название такое, потому что они паразитируют на чужих корнях? — спросил он ровным, почти скучающим тоном. — Впиваются в другие растения и высасывают из них соки? Кавех сдвинул брови и пальцем ткнул в воздух, закрывая рукой часть лица. — Ты сейчас на что-то намекаешь? — спросил он тоном, в котором слышалась неприкрытая угроза. Аль-Хайтам пожал плечами и развернулся к кассе, где Айсса уже заканчивала собирать падисары.

***

Они спускались по длинному коридору, в конце которого уже виднелся яркий свет базара. Вокруг стекались толпы людей: студенты Академии, громко обсуждавшие какие-то научные споры, семьи с детьми, парочки, державшиеся за руки. Кавех что-то говорил — кажется, перечислял, кто обещал быть, — но Хайтам слушал вполуха. Он поймал на себе пару быстрых, оценивающих взглядов — сосед словно проверял, не включил ли он снова плеер, пока тот рассказывает. Хайтам делал вид, что не замечает. Даже без наушников ему не составляло труда игнорировать половину болтовни Кавеха про то, какие декорации установят, кто из танцовщиц будет участвовать и как легко он забрал эти билеты. В зале и правда было людно. Несколько ребятишек пытались забраться на сцену и организаторы, размахивая руками, сгоняли их обратно. На подмостках тем временем выстраивали декорации: тяжёлые полотнища с изображением пустынных барханов, лёгкие ширмы для садов, какие-то механические конструкции, назначения которых Хайтам не мог определить с первого взгляда. Сегодня Нилу будет играть божество цветов. Хайтам знал историю Царя Дешрета почти наизусть. Он примерно представлял, чего ожидать от постановки, и всё же было любопытно: как они покажут джиннов? Чей-то голос окликнул Кавеха. Хайтам повернул голову и увидел, как архитектор машет кому-то из толпы, лицо его оживилось приятной приветливостью. — Хайтам, я найду тебя, займи нам где-нибудь место, — Кавех сунул ему в руки свой чемоданчик и, бросив взгляд на букет, который в руке Хайтама уже начинал жить собственной жизнью — стебли клонились вниз, головки цветов подрагивали от каждого движения, — добавил с резкостью: — и не испорти цветы, прошу. Не дожидаясь ответа, он растворился в чужой компании. Хайтам остался стоять с чемоданом в одной руке и букетом в другой, провожая взглядом светлые волосы, мелькнувшие среди тёмных голов и почти сразу потерял их из виду. Место он приметил быстро: в углу, куда падала тень от колонны, и где было пусто — настоящее сокровище в этом скоплении народа. Добраться до него оказалось сложнее. Толпа текла плотно, плечи то и дело касались чужих локтей, спины, сумок. Каждого третьего приходилось просить отодвинуться, а иногда и осторожно отодвигать самому, придерживая букет повыше, чтобы не помять. Пару раз его окликнули знакомые из Академии — он кивал, не замедляя шага, и надеялся, что этого достаточно для светской вежливости. В тени у колонны он наконец выдохнул. Поставил чемодан Кавеха к стене, а букет опустил вниз бутонами. И только тогда позволил себе откинуть голову назад и прибавить громкость на плеере. Из наушников полился джаз. Женский голос тянул что-то на незнакомом языке. Хайтам слушал и через тридцать секунд переключил. Следующая композиция продержалась и того меньше. Третья чуть дольше, но мелодия показалась слишком слащавой, и палец снова дёрнулся к сенсору. Четвёртую он сбросил через две секунды. Так и шло — трек за треком, пока очередная песня не заставила его замереть. Он узнал её сразу. Это было невозможно не узнать — тот самый мотив, который он слушал стоя здесь же, неподалёку, три года назад. Бабушка тогда разговаривала с подругами и он ждал её в стороне, чтобы проводить домой. Песня была фоном, ничего не значащим шумом, пока он не уловил в голосах знакомых слово. Бабушка говорила о нём, но назвала его чужим именем, так же звали отца. Он тогда сделал вид, что не слышал. А она, спохватившись, долго извинялась, говорила что-то о старости, о том, как трудно удержать в памяти лица, когда память начинает подводить. А он сжимал кулаки в карманах и боялся, что если разожмёт — они начнут трястись. Боялся, что если скажет хоть слово, голос сорвётся. Боялся, что бабушка увидит его лицо и поймёт, как сильно эти слова — не её вина, а его собственная, беспричинная паника — выбили почву из-под ног. Песня всё играла. Хайтам стоял, вцепившись пальцами в собственное предплечье. Ногти впивались в кожу — через рукав, но всё равно больно. Боль помогала держаться. В правой руке он держал цветы и старался не сжимать их так же сильно. Падисары не выдержали бы. Он перевёл взгляд на сцену, надеясь, что отвлечётся, но декорации не изменились, рабочие всё также возились с креплениями. Он снова уставился в потолок, заставляя мысли переключиться на что-нибудь другое. Книги для детей в деревне Аару. В голове он уже составлял список: учебники по основам грамоты, несколько сборников народных сказок для чтения вслух, может быть, что-то по природоведению — дети часто интересуются флорой и фауной. «Нужно будет договориться о доставке или съездить самому, заодно проверить, как там обстоят дела с местной школой. Можно прочитать лекцию о методиках работы с источниками — это было бы полезнее, чем просто оставить книги». Он выпрямил спину, расправил плечи и сделал вдох — медленный, глубокий, как перед погружением в воду, следом такой же выдох. Каждую минуту он поглядывал на людей. Кто-то проходил мимо, кто-то останавливался рядом, кто-то смеялся, кто-то смотрел на него с любопытством. Он ждал, когда в толпе мелькнёт знакомый светлый силуэт. Потому что он не мог уйти, оставив вещи Кавеха без присмотра. Потому что цветы в его руке нужно будет передать Нилу — и это единственная причина, по которой он вообще держался. Светлые волосы мелькнули у входа, но это оказалась девушка, которую он никогда раньше не видел. Хайтам закрыл глаза. — Хайтам? Голос возник справа. Хайтам открыл глаза. Люди двигались ближе к сцене, не обращая внимания на него. Как раз он и хотел просто быть здесь — невидимым, необязательным, чужим на празднике, куда его привели за руку, как ребёнка, который сам не нашёл бы дороги. Кавех стоял в полушаге, раскрасневшийся, с полупустым стаканом в руке и улыбкой, которая, казалось, занимала пол-лица. Алые заколки в его волосах сбились — видимо, он носился по залу, обнимался со старыми знакомыми, размахивал руками, спорил и смеялся. — Я тут с ребятами встретился, с которыми раньше учился. Представь, из них никто не стал архитектором, — Кавех издал смешок, — говорят, денег там нет! Все в инженеры пошли. А я, кстати, с одним договорился скооперироваться, улучшить тот проект в Порт-Ормосе. Может, выйдет что-то дельное. Он говорил быстро, захлёбываясь словами, и в этом потоке привычного шума Хайтам начал успокаиваться. Взгляд его упал на стакан. Прозрачная жидкость, пузырьки газа поднимались к поверхности, лопались, исчезали. Кавех проследил за его взглядом и вдруг заговорил ещё быстрее, сбивчивее, будто оправдываясь: — Это не выпивка! Газировка. На, сам выпей, — он сунул стакан Хайтаму в руку, едва не расплескав, — ты какой-то бледный. Что с тобой? Хайтам посмотрел на стакан. На ободке остался след — едва заметный, влажный. Он поднёс напиток к губам и выпил залпом, чувствуя, как пузырьки щиплют горло, как холодная жидкость растекается по пищеводу, добирается до желудка, заставляет тело вздрогнуть от кислотности. — Эй! — Кавех попытался перехватить стакан, но Хайтам уже опустошил его до дна. — Оставь и мне! Подлец! Выпил всё! Не стыдно тебе? Хайтам молча вернул стакан. Кавех схватил его, потряс, заглянул внутрь, будто надеялся, что там что-то ещё осталось, и снова вскинулся: — Бессовестный! Голос его звенел, привлекая внимание людей. Кто-то обернулся, кто-то улыбнулся, принимая это за ссору друзей. Кавех схватил его за запястья. Пальцы были горячими и чуть влажными. Затем последовало два резких рывка — вниз, на себя. — Чего молчишь, лоб! — Кавех тряхнул его руки, и Хайтам почувствовал, как его собственные пальцы сжимаются в кулаки — не в ответ, а чтобы не вырваться и не сделать то, что он умел лучше всего: уйти. — А ну отвечай за себя! Что с тобой?! Вырвав руку, младший преградил путь ладонью и отвернул голову в сторону сцены. — Очень по-взрослому! Мы же сюда за этим пришли, чтобы ты молчал? Чтобы ты прятался от людей? Он хотел бы объяснить Кавеху всё это, он бы его понял, но не здесь и не сейчас. Разговор бы не склеился. — Пошли ближе к сцене, — сказал он вместо этого, — вроде начинается. — Социопат чёртов, блять! Слова вылетели звонко. Кавех развернулся и зашагал вперёд, раздвигал толпу локтями, иногда оглядывался — коротко, сердито, чтобы убедиться, что Хайтам не отстал. Тот двигался почти рядом — на полшага позади. Букет в руке он прижал к груди, защищая от толпы, и лепестки падисар щекотали подбородок. Он попытался ослабить галстук — и отдёрнул пальцы, вспомнив, как долго завязывал его сегодня, как старался, чтобы всё было правильно, чтобы выглядеть «нормально». Чтобы Кавех не винил себя за то, что позвал.