Феникс

Кавех моргнул, словно выныривая из густого и сладкого тумана. Слова младшего доходили до сознания с трудом, пробиваясь сквозь шум крови в ушах и бешеный стук сердца. Он нехотя разжал пальцы, отпуская чужую шею, и наклонился, шаря взглядом по каменным плитам у порога. Мир качнулся, пришлось упереться ладонью в косяк, чтобы не завалиться вперёд. В голове же всё ещё звенело от поцелуя. Он нагнулся, подхватывая холодный кусочек металла, и провел взглядом по телу Хайтама снизу вверх — от напряженных бёдер до вздымающейся груди и, наконец, до опущенного лица. «Боже, какой же он красивый». Пальцы, сжимающие ключ, дрогнули. Он вспомнил, как вжался в него всем телом, как раздвинул коленом его бёдра, и как в ответ почувствовал ответное давление. Жар опалил скулы. «Да ёб твою мать, у него же стояк был. Я чувствовал, как он упирался мне в бедро. И он сопротивляется? Зачем? Почему?» Он с первого раза попал ключом в замок. Механизм щёлкнул. Кавех хмыкнул, пытаясь заземлиться на бытовой детали, чтобы не свихнуться от нахлынувшего возбуждения. — Господин секретарь, у вас уже такой статус, что дворецкого нанять можно было бы, — произнес он, голос прозвучал слишком наигранно-весело. Хайтам шагнул мимо него в темноту прихожей. — Ты за бесплатно работаешь, — надменно буркнул секретарь, фраза вышла без привычной язвительности. Зайдя внутрь, Кавех прикрыл дверь и закусил губу, глядя на широкую, обтянутую тканью спину. Хайтам уходил вглубь дома, не зажигая света. Старший бегло скинул туфли, не подумав, поставил ли их на полку. Несколькими широкими шагами он нагнал соседа и встал перед ним стеной, преграждая путь в коридор, ведущий к спальням. В доме было темно, лишь лунный свет из окна гостиной рисовал на полу бледные узоры. — У тебя всё хорошо? Хайтам не поднимал взгляда. — Ты сердишься на меня? Кавех не выдержал. Он протянул руку и взял Хайтама за подбородок — мягко, но настойчиво, заставляя посмотреть на себя. Кожа под пальцами была горячей. Хайтам послушался, но тут же зажмурился. «Ведёт себя, как ребёнок. Губы… такие пухлые и красные. Так и хочется сделать вид, что я не слышал его "нет"». Кавех заворожённо уставился на его рот. Он неосознанно поднёс большой палец и провёл по чужим губам. Хайтам закусил нижнюю губу, втянул её под зубы, потом спрятал верхнюю. — Ты сердишься на меня? — повторил он, голос упал до шёпота. — Если ты не заметил, это был очень тяжёлый морально для меня день. «Тяжёлый день. Ох, точно. Театр, люди, Нилу… Я таскал его везде. Я думал, ему понравилось. Хочу сказать ему: "Хочешь, я лягу рядом и буду молчать? Хочешь, я сделаю вид, что ничего не было, только посмотри на меня?"» — Хочешь, я налью тебе воды? — спросил Кавех, чувствуя, как собственная грудь горит от невысказанных слов. — Кавех, — Хайтам мотнул головой, высвобождая подбородок, — я не хочу с тобой говорить. Младший обошёл его по дуге, словно заразного, и скрылся за дверью своей комнаты. Щёлкнул замок. Кавех остался стоять в коридоре. Он почесал грудь, которая виднелась в распахнутом вороте рубашки — кожа там всё ещё горела, будто на ней остались отпечатки чужих пальцев, хоть Хайтам его и не касался там. Кавех нащупали повисший бант на вороте рубахи и рассеянно развязал его, стянул ленту и скомкал в кулаке. Он ещё раз взглянул на чужую дверь и поплёлся на кухню. Он помнил, что на верхней полке у Хайтама припрятана бутылка огненной воды. Кавех опустился на холодный пол кухни, привалившись спиной к островку. Бутылка стояла у него между ног, потому что поставить её больше было некуда, да и сил не было тянуться до стола. Он сделал глоток прямо из горла, жидкость обожгла горло так, что на глазах выступили слёзы. Кавех попытался устроиться поудобнее, но пол был везде одинаково холодным, и он просто остался сидеть, глядя в темный угол кухни, где смутно угадывались очертания какой-то кастрюли. Он опять увидел перед собой его лицо — его глаза были закрыты, а губы красные, мокрые, припухшие после поцелуя, и Кавех точно помнил, что это он сделал их такими, а потом он почувствовал, как Хайтам прижимается к нему в ответ. Это не могло быть ошибкой или случайностью, потому что младший всегда контролирует себя, всегда, кроме того раза в пустой аудитории пять лет назад. Кавех тряхнул головой, потому что мысль про аудиторию была лишней, она вообще не должна была появляться сейчас. В голове пробежалась картинка, как Хайтам целовал его, тянул к себе и признался в чувствах. Кавех старался убедить себя, что Хайтаму на него плевать, что он просто сухарь, который видит людей насквозь и презирает их за слабости. Но также он видел его с искусанными губами и с этой своей дурацкой челкой, которая вечно падает на глаза, как он горит и дрожит. Это не вязалось ни с какими представлениями о том, каким должен быть секретарь Академии. «Почему я вообще в него влюбился... Я же его ненавидел, я хотел ему доказать, что он не прав, я злился на него каждый день, и до сих пор злюсь, он же выводит меня из себя одним своим взглядом, он смотрит так, будто уже знает, что я скажу, и ждёт, когда я это скажу, чтобы поправить меня. Он всегда прав. Сука, всегда. И это бесит больше всего! Потому что когда ты — светоч Кшахревара, а тебе какой-то заучка с книжкой говорит, что твоя арка рухнет, — и она потом действительно рушится, из-за того что ты неправильно рассчитал нагрузку, — это просто уничтожает тебя как профессионала, как мужчину, как человека вообще. И ты должен вроде бы ненавидеть этого человека, хотеть, чтобы он исчез из твоей жизни, чтобы никогда больше не видеть это выражение лица. Но вместо этого ты сидишь на его кухне и пьёшь его водку, и думаешь о том, как он прижимался к тебе всем телом, и как его губы были мягкие, и как он смотрел в твой скетчбук, когда думал, что ты не видишь». Кавех сделал ещё глоток, на этот раз водка показалась почти безвкусной — просто горячей волной прокатилась по пищеводу и растворилась где-то в желудке, не принося ни облегчения, ни ясности. Он попытался вспомнить, когда именно началось это всё, когда ненависть превратилась во что-то другое, но пьяная память подсовывала только обрывки. Кавех никак не мог сложить их в правильном порядке, всё путалось и накладывалось одно на другое, и он уже не понимал, что было раньше, а что позже, что было на самом деле, а что он додумал сам. Он помнил, как в первый раз увидел аль-Хайтама в Академии. Тогда тот показался ему просто скучным занудой, который всё время сидит с книгой и ни с кем не разговаривает. Кавех даже не думал о нём ничего особенного, пока они не начали общаться ближе, и тут выяснилось, что зануда на самом деле гений. С ним было интересно спорить, по-настоящему интересно, потому что он никогда не сдавался и никогда не соглашался просто из вежливости — это заводило Кавеха, заставляло его думать быстрее, работать больше, искать новые решения, и в какой-то момент он поймал себя на том, что приходит в библиотеку не столько ради книг, сколько ради того, чтобы увидеть, как Хайтам сидит за своим столом. «Я влюбился в его мозг, — подумал Кавех с пьяной усмешкой, и эта мысль показалась ему до ужаса смешной, он даже хрюкнул в темноту кухни. — Я эстет, человек, который ценит красоту линий и пропорций, влюбился в мозг зануды, который даже не умеет улыбаться как нормальные люди. А потом оказалось, что у него красивые руки, и он так держит перо, что пальцы кажутся длинными и тонкими, и я начал замечать, как он поправляет волосы, как он щурится, когда читает, как он пьёт кофе, и это всё было так нелепо, потому что он же просто сидит и читает. А я смотрю на него и не могу оторваться, и меня это бесило ещё больше, потому что я не хотел в него влюбляться, я вообще не планировал влюбляться в мужчину, тем более в такого». Кавех сделал ещё глоток и тут же прижал ладони к губам, зажимая рот так крепко, словно пытался запереть признание внутри. «Но он же чертовски красивый, сука, он всегда был чертовски красивым. Даже когда я его ненавидел. Каждый раз пялился на его шею, когда он поворачивал голову, и на его предплечья, когда он закатывал рукава, и на его дурацкие губы, которые он вечно поджимал, когда читал что-то, с чем был не согласен. А эти щёки, боже, эти его щёки, он весь из себя такой серьёзный, секретарь Академии, ходит с каменным лицом, как статуя, челюсть острая, взгляд колючий, плечи развёрнуты, весь такой взрослый и сильный, что смотреть страшно, а и у него до сих пор есть эта детская припухлость на щеках, совсем чуть-чуть, но она никуда не делась. Так и хочется протянуть руку и тискать его за эти щёки, как маленького, мять пальцами, пока он не начнёт вырываться. Я бы делал это каждый вечер». Кавех потёр лицо ладонями и почувствовал, что щёки горят. Он попытался встать, чтобы налить себе воды, но ноги не слушались, и он просто сполз обратно. «Он не хочет со мной говорить после того, как я целовал его, после того, как он сам отвечал на поцелуй, после того, как у него стоял на меня. Он просто ушёл в свою комнату и закрыл дверь. И я сижу тут на полу, как последний дурак, и пытаюсь понять, что я сделал не так. Но, может, я всё придумал? Может, мне просто показалось, что он отвечал? Может, он просто был пьян? А вдруг у него просто такая реакция на алкоголь, что он сначала целуется, а потом жалеет? И сейчас он сидит там у себя и думает, как выставить меня из дома, чтобы я не мешал ему жить спокойно. И я опять останусь на улице. И мне опять некуда будет идти. И проекты мои всё равно не окупят долги. И никому я не нужен. Зачем я вообще живу, если даже поцеловать человека нормально не могу». Слёзы опять подступили к горлу, но Кавех сдержал их, потому что плакать на кухонном полу было бы уже совсем позорно. Хотя кто его тут увидит? Хайтам не выйдет, он же сказал, что не хочет говорить, а значит, не выйдет до утра. Кавех закрыл глаза и представил, как завтра он встанет, пойдёт в свою комнату, соберёт вещи и уедет к Тигнари. Будет там жить в палатке и не будет думать об аль-Хайтаме. Кавех ещё раз с силой сжал глаза, открыл и уставился в потолок кухни, который был смутно виден. «Почему я просто не могу сказать ему всё прямо, — подумал Кавех с отчаянием. — Почему я не могу встать, подойти к его двери, постучать и сказать, что я люблю его, что я любил его всегда, что я был дураком, когда молчал, и что я хочу быть с ним, и что мне плевать на все его доводы, и на то, что он думает, будто мы не подходим друг другу? Мне на всё плевать, кроме того, что я хочу целовать его снова и снова. Хочу просыпаться рядом с ним, и варить ему кофе по утрам. Слушать, как он читает вслух свои дурацкие книги на древних языках. Хочу, чтобы он поправлял мои чертежи своим противным спокойным голосом. Хочу ссориться с ним и мириться, хочу просто быть с ним, хочу прийти домой и увидеть, как он сидит на диване с книгой и делает вид, что не ждал меня». Кавех почувствовал, что его начинает клонить в сон. Он уже не понимает, что из этого думает вслух, а что только в голове.

***

Кавех пришёл в себя от холода. Вода стекала по лицу, затекала в уши, в нос, в рот. Он захлебнулся, дёрнулся, и только тогда понял, что его голова зафиксирована — чья-то рука крепко сжимала волосы на затылке и держала прямо под струёй. Пахло отвратительно. Кислая вонь ударила в нос, и он понял, что это пахнет от него. Рубашка прилипла к телу, мокрая и липкая, а ворот был расстёгнут так, что грудь почти полностью открыта. Желудок скрутило новым спазмом, хотя внутри уже давно было пусто — только желчь и вода. Его мутило. Он попытался сфокусировать взгляд, но всё плыло. Голова кружилась так, будто он всё ещё был пьян, хотя во рту стоял мерзкий привкус перегара и рвоты. Он упёрся ладонями в бортик ванны и попытался отодвинуться от воды. Чья-то рука, лежавшая поперёк его груди, напряглась, удерживая на месте. Кавех закашлялся, выплюнул воду и повернул голову налево, насколько позволяла хватка в волосах. Секретарь Академии сидел рядом, лицо у него было совершенно спокойное. — Ты что делаешь?! — голос сорвался на хрип, слабый и жалкий. Он попытался вывернуться, но рука в волосах сжалась ещё сильнее, и его голову снова наклонили под струю. Вода полилась по лицу, заливая глаза и нос. Он захлебнулся, закашлялся, вцепился пальцами в бортик. — Отпусти! — Успокойся, ты уже облевал весь мой дом. Кавех снова рванулся, но сил не было. Руки дрожали, пальцы соскальзывали с мокрого бортика. Он схватился одной рукой за запястье Хайтама, которым держал его за грудь, и сжал изо всех сил. — Отпусти волосы, больно! Я сам! Я сам могу! — Не можешь, — Хайтам вцепился только сильнее, Кавех взвыл от боли в корнях волос. Перед глазами вспыхнули белые точки, к горлу подкатила тошнота. — Ты даже стоять не можешь. Я поднял тебя с пола, пока ты не захлебнулся собственной рвотой. Имей совесть, Кавех. Кавех открыл рот, чтобы возразить, но вместо слов из горла вырвался новый спазм. Его вывернуло прямо в ванну — мутная жижа полилась в слив вместе с водой. В глазах потемнело, он закашлялся, сплюнул, его наконец отпустили — Хайтам чуть ослабил хватку, позволяя ему отдышаться. Кавех схватился обеими руками за бортик ванны и повис, пытаясь отдышаться. Грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенело. Головокружение не проходило. Он чувствовал себя абсолютно разбитым. Каждая мышца болела, будто его избили. Во рту был вкус смерти. Вода всё ещё текла, заливая ванну, и он машинально плеснул себе в лицо, смывая остатки. Брызги полетели во все стороны, в том числе на Хайтама. Тот поморщился и откинулся подальше. — Будь аккуратнее. Это моя рабочая одежда. Хайтам действительно был одет в свою обычную форму — тёмная майка, штаны и его поясная сумка. Только мокрые пятна на левой части груди. — Ну извини, что я, умирая, не подумал о твоём гардеробе. — Было бы тяжело объяснять матрам, — сухо ответил Хайтам, — почему архитектор валяется у меня дома мёртвым. — О, так ты обо мне беспокоишься, — Кавех криво усмехнулся и попытался выпрямить спину. Голова закружилась сильнее, комната поехала. Он зажмурился, пережидая приступ слабости. — Поплачь ещё, — отрезал младший, отпустив соседа. Он стянул с крючка полотенце и бросил его Кавеху прямо в лицо. — Вытирайся. Он стянул полотенце с лица и зло посмотрел на него. Вернее, попытался — взгляд никак не хотел фокусироваться, и Хайтам расплывался мутным пятном. — Не тебе переживать. Всё равно стираю я. — Я не просил тебя это делать. Кавех хотел ответить, но желудок снова скрутило, и он просто склонился над ванной, дыша ртом и пытаясь не думать о том, как отвратительно он сейчас выглядит. Хайтам рванул к старшему и схватил его за плечи. Прокашлявшись, Кавех поднял голову, нос сжался. — Я уже в сознании, не понимаешь что ли? — После сегодняшней ночи я начинаю сомневаться в твоём рассудке. Кавех дернулся, как от пощёчины. Слова ударили точно в цель — туда, где и так было больно. Он сжал челюсти, что зубы заскрипели. — Можешь выгнать меня прямо сейчас, — сказал он глухо, — мне всё равно. — Я этого не говорил. — Ты подразумевал это. — Я сказал, что сомневаюсь. Это разные вещи. Ты, как обычно, слышишь только то, что хочешь услышать. Он поднялся обратно и смотрел на него — тем самым взглядом, от которого Кавеха всегда трясло. Будто он уже всё про него понял, всё просчитал и ждёт, когда старший сам дойдёт до очевидного вывода. — Что? — не выдержал старший. Голос сорвался почти на шёпот, сил кричать не было. — Что ты на меня так смотришь? — Ничего, — Хайтам отвернулся и вышел из ванной. Через минуту он вернулся с чистой рубашкой соседа в руках. — Переоденься. Мне в Академию нужно ненадолго. — Давай, — Кавех стянул с себя уже развязанную рубашку и кинул её в раковину. Хайтам остановился в проёме, держась за дверь. — Отдохни сегодня или уберись в доме, если будут силы. Но проветри — запах стоит. — Да пошёл ты, — беззлобно, почти шёпотом бросил Кавех. Он стоял, привалившись плечом к холодной плитке, и пытался продышаться. Тело было чужим, слабым, разбитым. Каждый вдох отдавался болью в груди. В голове гудело, как после удара. Кавех попробовал привстать, опершись на край раковины. Он посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале. Глаза красные, а под ними — тёмные круги. Волосы спутанные, мокрые, кое-где слипшиеся. Губы искусанные, бледные. Лицо серое, как у покойника. От него всё ещё пахло рвотой, перегаром, потом. Желудок сводило голодными спазмами, но от одной мысли о завтраке подкатывала тошнота. Хотелось пить, просто пить чистую холодную воду, но даже на то, чтобы дотянуться до крана, не было сил. — Ты жалок, — сказал он своему отражению. Он потёр лицо ладонями и окончательно встал на ноги. Мир снова качнулся, и он на несколько секунд замер, боясь упасть. Слабость была такая, будто он неделю не ел и не спал. Наконец головокружение немного отпустило. Он открыл кран, умылся холодной водой, долго тер лицо, шею, руки. Потом натянул сухую рубашку и вышел в коридор. В коридоре пахло. На полу, у входа в кухню, виднелось тёмное пятно, которое Хайтам, видимо, попытался затереть, но не успел. Пальцы скользнули по шершавой штукатурке и ноги подкосились.

***

На следующий день Кавех чувствовал себя лучше — физически, по крайней мере. Слабость отступила, сменившись тупой, ноющей головной болью и ломотой в мышцах. Вчерашний день он помнил урывками: как провалился в беспамятство прямо в коридоре, как очнулся уже в своей постели, укрытый одеялом, а в доме стоял запах чистящего средства и куриного бульона. Оказалось, аль-Хайтам вернулся в обед, перенёс его в комнату и вымыл полы. Вечером страший проснулся с безумным желанием поесть. На ужин был подан приготовленный соседом куриный суп. Кавех, мучимый тошнотой от одного вида соуса на столе, смотрел, как Хайтам с завидным аппетитом уплетает острую питу, обмакивая её в чесночную пасту. Это зрелище вызывало в нём раздражение напополам с отвращением. Наутро, стоя под холодным душем, Кавех пообещал себе придумать, как отблагодарить Хайтама. Но в ум ничего не приходило, кроме мысли: «Лучшая благодарность с моей стороны — просто не усложнять ему жизнь и не добавлять уборки». Чемодан, видавший общежития, стройки, съёмные углы и портовые ночлежки, лежал на кровати, готовый к новой рабочей недели. Кавех закидывал в него свои инструменты, но случайно нащупал склизкий и помятый стебель цветка. Он аккуратно вытащил его и стало понятно, что цветок уже не спасти. Бутон клонился к полу, отпал лепесток. Кавех хотел его поставить в воду, но вместо этого кинул в мусорную корзину. В Академии его ждали дела, и он нырнул в них с головой. С заказчиком сада Амурты они прошли по размеченному участку, сверились с планом действий. Утвердив проект и получив карт-бланш на распоряжение остальным бюджетом, он отправил резчикам по камню подробные чертежи декоративных элементов и векселя на оплату, чувствуя, как с каждой подписанной бумагой возвращается утраченное ощущение контроля над собственной жизнью. Разговор с мудрецом Азаром обрубил это чувство на взлёте. В душном кабинете ему сухо перечислили его научные грехи: за последние пять лет — лишь два научных исследования и одна заметка в сборнике конференции. Ничтожно мало для полной профессорской ставки. Практика, какой бы блестящей она ни была, не весила здесь ничего; вес имели только публикации, доклады, членство в группах. Чтобы получить место, ему требовалось вернуть статус активного учёного: вступить в чью-то группу, опубликоваться, доказать бумаге, что он всё ещё чего-то стоит. Он вышел из кабинета и, не давая ярости захлестнуть себя, сел за стол в общем зале. Одна за другой ложились на бумагу строки заявок. Писал, стиснув зубы, потому что просить не умел, но обстоятельства снова ставили его на колени. Отправив письма, он вышел во внутренний двор, под золотисто-розовый свет закатного солнца, заливавшего стены Академии. Впереди была ещё одна ночь под крышей Хайтама, и он не знал, что скажет ему, встретившись взглядом.